Читать онлайн «Бог паутины». Страница 121

Рене и Ампаро ожидали у трапа. На нем были одни шорты, на ней бирюзовый купальник, высоко открывающий плавные линии бедер. Развернув грузовую стрелу, она опустила сетку. Блекмен полез наверх, держа на отлете полощущийся по ветру смокинг. Изрядно покачивало.

Рене не стал разводить долгие церемонии. Представив Климовицкого, он поднял трап и скрылся в рубке, предоставив Ампаро проводить гостей.

- Выбирайте любую, - улыбнулась она, распахнув разом обе соседние двери.

Оказавшись в каюте, Климовицкий увидел цветную ксерокопию кормящей богини. Заключенная в медную рамку, она висела на самом видном месте между зашторенной койкой и мини-баром. Льющийся из иллюминатора волнистый свет придавал изображению топографическую объемность.

- Как живая! - он не удержался от восклицания, невольно повторив замечание Блекмена.

В устах Джерри - там, за столиком в Акротири, оно прозвучало слишком банально, чтобы вызвать хоть какой-то душевный отклик, теперь те же слова сами вырвались из груди. Точнее не скажешь... Ваятелю удалось воплотить несочетаемое: божественное совершенство и преходящую прелесть бренной трепетной плоти. Только слепые, едва прорисованные зрачки выдавали творение человеческих рук. "Обнаженная с двойней", словно с чьей-то подсказки пришло название, олицетворяла сладостную боль материнства. Земная полнокровная женственность менее всего отвечала эллинскому канону: слишком тучная грудь и широкие бедра, узкая талия, выпуклый живот. Скорее индийская Деви, нежели Афродита. И в лице, отуманенном, как у Сикстинской Мадонны, видением грядущего, почти ничего от гречанки: лебединая шея и высокие скулы надменной царицы Египта, свирепый ацтекский нос, миндалевидные, затаившие скорбь глаза азиатки. Обобщенный образ женщины, переполненной счастьем текущего мига, озабоченной тревожным предчувствием неизбежного. Прародительница Ева с Каином и Авелем. Ее волосы собраны в высокий шиньон, но выбившаяся прядь легла на склоненное чело минойским извивом. Единственный браслет, подчеркивая первозданную наготу, едва держался на тонком запястье, но легким касанием его прижимал мизинец опущенной сверху руки. И в кольце этих рук - сильных, бережных, изысканно утонченных божественные младенцы, словно птенцы в гнезде: один, приникнув к левой груди, самозабвенно зажмурился, другой - готов отпрянуть, насытившись. Они трогательно беспомощны, им еще так далеко до первого полета, но мать уже знает, кому что написано на роду. Идеальное равновесие стихий и начал, но хрупкое, достигшее крайней точки, когда космический маятник вот-вот качнется в другую сторону.

"Ромул убьет Рэма?" - уловив таинственную эманацию, подумал Климовицкий. Отдаленно помнилось, что основателей Рима вскормила волчица. Имя матери вертелось на языке, но ускользало при малейшем усилии. Совершенство исполнения еще ничего не доказывало. "Обнаженная с двойней" могла быть кем угодно - хоть Ледой, родившей Кастора с Поллуксом от Зевса. Сколько неведомых миру шедевров поглотила пучина, схоронила земля! Тот же Фидий у кого-то учился, те же неведомо откуда пришедшие этруски унесли с собой свои тайны. Все народы почитали Великую Мать, атланты не исключение. Но где указание на то, что именно они создали этот, быть может самый великолепный, образ ее? Решающим доказательством может стать только надпись...

Павел Борисович переступил через камингс и постучался в дверь по соседству. Не дождавшись ответа, заглянул. Чемодан, накрытый чехлом с белым смокингом, лежал на полу, но самого Блекмена в каюте не оказалось. Ее интерьер, от койки до настольной лампы и телевизора, являл полное зеркальное отражение. Даже пепельница стояла на том же месте и такая же застекленная ксерокопия висела в простенке напротив иллюминатора.

Владелец судна недвусмысленно давал понять, под каким символом пройдет путешествие.

Возвратившись к себе, Климовицкий разложил вещи по полкам и ящикам, зачем-то зажег и тут же потушил настольную лампу, потом снял телефонную трубку и, услышав гудок, опустил на рычаг. Решив действовать обстоятельно и последовательно, разделся, достал свежую рубашку и прошел в ванную. Все выглядело, как в лучшем отеле: мраморная полка с зеркалом во всю стену, кварцевая лампа, фен и шкафчик с гигиеническими пакетами возле биде.

За шумом душевых струй он не расслышал, как поползла наматываемая на барабан якорная цепь и застучали, отдаваясь дрожью стального корпуса, дизельные моторы. Уже стоя на палубе, освеженный и как бы малость убавивший в весе, увидел пенный кильватер и чаек, мечущихся за кормой. Охряная гряда Санторини, постепенно синея, сливалась с туманными силуэтами окружающих островов. Темная пузырящаяся вода, обтекая борта, расходилась далеко различимым клином. Резкий пронизывающий ветер рвал и триколор на корме, и белый с голубым крестом и полосами флажок Эллады на рее. Килевая качка плавно уводила настил из-под ног. Удушливый перегар солярки застилал глаза. Держась за мокрый поручень, Климовицкий прошелся вдоль фальшборта.

"Аргус" оснастили не только со знанием дела, но и с любовью. Шлюпки на рострах, автоматически раскрывающийся спасательный плот, бочки со смазочным маслом - все было тщательно принайтовлено и свежевыкрашено. Добравшись до трапа, он поднялся на открытую площадку и заглянул в оконце рубки. Ампаро возилась у приборной панели, Бургильон, склонившись над штурманской стойкой, прокладывал курс, а Блекмен, стоя спиной к штурвалу, оживленно разглагольствовал. Словом, каждый был чем-то занят.

Павел Борисович отпрянул от круглого глазка и полез на самый верх. Мотало так, словно он стоял на спине загарпуненного кита, в любую минуту готового уйти в глубину или выпрыгнуть в небо. Преодолевая легкое головокружение, Климовицкий прижался к мачте и запрокинул голову, чтобы не видеть серебристо-черную колышущуюся пучину. Низкие рваные тучи проблескивали ледяными прожилками, предвещая чуть ли не снегопад, едва ли возможный в этих широтах. Безостановочно вертелась трубка локатора, ощутимо вибрировали струны натянутых лееров. Под вензельным вымпелом клуба трепетал лоскутик с фамильным, как можно было догадаться, гербом: лебедь и арфа на лазурном поле.

Основательно продрогнув, Павел Борисович вернулся в каюту. Найдя в мини-баре миниатюрную бутылочку рома, проглотил обжигающую жидкость и, надев фланелевую курточку, решительно направился к внутреннему трапу.

Его появление в рубке не вызвало сколько-нибудь заметной реакции. Бургильон ограничился коротким кивком, Джерри, прерванный на полуслове, сделал ручкой, а Ампаро, занятая прослушиванием, даже не повернула головы. Обруч с наушниками, примяв затейливую прическу, смотрелся на ней получше любой диадемы. Серый пушистый свитер и узкие брючки под цвет выгодно оттеняли ее слишком яркую, как показалось при первом взгляде, суровую красоту. Скрадывая очертания, нежный кашемир смягчал бронзовый оттенок загара. Предельно собранную, погруженную в слух, ее трудно было представить себе в открытом купальнике, почти подчеркнуто обнаженной. Климовицкий мог бы поклясться, что какой-нибудь час назад ему привиделась совсем другая женщина.