Читать онлайн «Герой должен быть один». Страница 76

Резко обернувшись, он увидел на том берегу Кефиса юношу, который накладывал на тетиву варварски длинного лука последнюю стрелу.

Вот он выпрямился и прицелился, оттягивая тетиву до самого уха – тот, кто отказался быть возничим на колеснице Арея.

И еще что-то двигалось в клокочущих водах реки, ниже размываемого завала из камней, бревен и глины; словно сам бог Кефиса поднялся из мутных глубин, желая выйти на берег.

Одно из бревен ударило упрямого пловца, подбросив вверх, и Арей увидел лицо плывущего. Это был тот же самый юноша, который натягивал сейчас лук на обрыве; это была та же самая стрела. И столько ярости и неотвратимой мести было в этом раздвоившемся лице, что Арей содрогнулся.

В следующий момент его шатнуло – третья стрела ударила в наплечную пластину панциря, промяв металл.

Арей запрокинул голову к небу и рассмеялся.

Потом бог посмотрел на Амфитриона, истекавшего клекотом забитого кровью горла.

– У тебя хорошие сыновья, лавагет, – Арей не спрашивал, а утверждал, и странная усмешка бродила по его лицу. – Очень хорошие. Умирай, герой, и не бойся – я, Арей, нелюбимый сын близорукого отца, не из болтливых…

И исчез вместе с колесницей и вороными жеребцами как раз тогда, когда задыхающийся Алкид разорвал объятия Кефиса и выбрался на берег, на ходу освобождаясь от веревки, в последний момент наброшенной на него братом.

Вид юноши был страшен – избитый, мокрый, совершенно голый, с всклокоченными и вымазанными глиной волосами, с безумными глазами на бледном, как у покойника, лице.

Кинув веревку кому-то из фиванцев (тот сразу побежал к одиноко растущему на берегу дереву), Алкид вырвал двуручную секиру из чьего-то трупа и с ревом бросился на опешивших щитоносцев Птерелая, прорубаясь к тому месту, где умирал его отец.

И у притихшей было бойни появились цель и смысл.

Бой за тела предводителей.

Какой-то коренастый воин в кожаном, обшитом кабаньими клыками шлеме, непонятно как оказался возле Амфитриона. Попросту расшвыряв нескольких минийцев, воин правой рукой подхватил уже ничего не чувствовавшего Амфитриона под мышки и, прикрываясь овальным щитом с изображением скалящегося вепря, потащил лавагета прочь.

Рядом с неизвестным почти сразу возник голый юноша с кровавой секирой – и когда опомнившиеся минийцы услышали крик со стороны Кефиса, то, обернувшись, с суеверным ужасом увидели все того же юношу, но почему-то не с секирой, а с тяжелым копьем, подобранным на ходу.

Даже избранные щитоносцы Птерелая – те, кто был еще жив – попятились: драться с победителем Кефиса, способным находиться одновременно в двух местах, не хотелось никому.

– Эргин убит! – весьма своевременно заорал воин в шлеме с кабаньими клыками; и это был финал войны Орхомена и Фив.

Минийцы стали бросать оружие, сдаваясь в плен.

– Это ты, Алкид? – устало спросил находчивый воин, снимая шлем и вытирая пот со лба. – А я-то спешил… и опоздал. Это действительно ты, Алкид?

– Я, учитель, – ответил Алкид и твердо взглянул в горбоносое лицо Автолика.

Амфитрион ни на минуту не сомневался, что умер.

Во всем теле ощущалась необыкновенная легкость, дышать было совершенно необязательно, солнце било прямо в глаза, заставляя щуриться, а вокруг почему-то шумела священная роща под Крисами, куда взбалмошная судьба однажды девятнадцать лет тому назад занесла Амфитриона с беременной Алкменой по пути к дельфийскому оракулу.

И бил у самых ног чудесный источник, исцеляющий все болезни, кроме смерти.

А в тени старого ясеня, бездумно играя льнущим к пальцам цветком шиповника, на том самом бревне, где некогда сидел слепой прорицатель Тиресий, сидел суровый, лишь слегка отяжелевший с возрастом мужчина, очень похожий на сорокалетнего Амфитриона.

– Я знаю тебя, – Амфитрион не был уверен, произнес он это вслух или только подумал. – Ты Зевс, сын Крона, внук Урана.

– И я знаю тебя, – ответил или подумал мужчина, медленно склонив тяжелую лобастую голову. – Ты Амфитрион, сын Алкея, внук Персея, мой правнук. Радуйся, смертный: ты умер, как жил – героем.

– И ты радуйся, Олимпиец: когда-нибудь и ты умрешь, как жил – богом.

Зевс испытующе глядел на Амфитриона, а тот в свою очередь разглядывал ладони Кронида: жесткие, мозолистые ладони воина со странными следами застаревших ожогов.

«Как же это должно быть больно!» – без сочувствия, но с пониманием и уважением оценил лавагет.

– Они все любили меня, – неожиданно вздохнул бог. – Во всяком случае, говорили, что любят. Все – Леда, Европа, Даная, Семела, Ио – и я платил им тем же, щедро разбрасывая семя, как пахарь зерно. Я был быком, лебедем, золотым дождем, могучим и непонятным божеством; лишь однажды я попробовал стать смертным, придя к твоей жене… У меня никогда больше не будет детей, Персеид! Ты понимаешь, что это значит – никогда?!

– Да, я понимаю это, Кронид. У меня больше никогда не будет ничего. Зря ты решил примерить мою шкуру – лучше бы тебе явиться в облике быка… и не к Алкмене. Но Алкмена оплачет меня, а не тебя. Ты разбрасывал то, что называл любовью, свято веря в ее неисчерпаемость, ты оставил мне смятое ложе и усталую жену, а я оставил ей мою ложь во спасение ее жизни и сыновей, звавших Алкмену матерью, а меня отцом, пока ты страдал над иссякшим семенем! Здесь, в роще под Крисами, слепой Тиресий предсказал мне, что я умру в бою – и я умер в бою; что у меня будет наследник – у меня их два, что бы ни говорили по этому поводу люди; что я буду бороться за сына с богом, и сперва победит бог, а потом – я. Кто победил, Громовержец?

Цветок шиповника дернулся на гибкой ветке и, уколов палец Зевса, выскользнул и закачался, играя розовой мякотью лепестков.

– Ты победил, Амфитрион. Сперва – я, когда ты солгал жене и людям, потом – ты, когда я молчал девятнадцать лет, хотя наша общая ложь жгла мне сердце сильнее, чем молнии – руки… но Тиресий сказал тебе не всю правду. Наслаждайся своей победой, ибо ты уходишь вместе с ложью, а я, Зевс-Олимпиец, отец великого героя Алкида – остаюсь! Ну, кто теперь в выигрыше, смертный? Ты умер, и даже я больше ничего не могу сделать для тебя. Может быть, мой брат Аид будет добрее…

Амфитрион еще смотрел на опустевшее бревно, когда кто-то опустил ему руку на плечо.

– Гермий! – обрадовался старый лавагет, обернувшись. – А ты здесь откуда?

– Пойдем, Амфитрион, – Гермий старательно отводил взгляд в сторону, словно нашкодивший воришка. – Пойдем, я провожу тебя… тут недалеко.

– Хорошо, – согласился Амфитрион. – Я ведь все понимаю. Надо – значит, надо.

– Нет! – неожиданно выкрикнул Лукавый, очерчивая вокруг себя и Амфитриона круг своим страшно зашипевшим кадуцеем. – Нет, не сразу!.. Пусть вся Семья потом взъестся на меня – но ты должен увидеть! Смотри!