Читать онлайн «Мир Реки: Магический лабиринт». Страница 142

Он подвел Бёртона к обломкам аппаратуры и показал ему оплавленный конус. Внутри виднелся почерневший предмет размером с клюкву. Полчаса назад он содержал в себе всю необходимую информацию для дубликации тела на субмолекулярном уровне.

— Меня терзают горькие мысли о том, что я навсегда лишил незнакомку возможности воскреснуть. Но вероятно, в памяти компьютера есть копия ее телесной матрицы. Я даже уверен, что она там есть, но нам вряд ли удастся получить к ней доступ. По всей вероятности, женщина приказала машине не выдавать нам эту информацию.

— Мы проверим твою догадку, — сказал Бёртон. — Хотя, наверное, ты прав.

— Но кто она? — спросил Фрайгейт. — И что она, черт возьми, здесь делала? Лога говорил, что все этики и их агенты мертвы. Если это действительно так, то незнакомка относилась к какой-то третьей силе. Кем же она тогда могла быть?

— Одним из врагов Логи, — ответил Нур. — Иначе она не стала бы убивать его. С другой стороны, если незнакомка не имела ничего общего с этиками и агентами, зачем ей понадобилось совершать убийство? Возможно, она хотела завладеть башней и получить власть над всей планетой. Но почему в таком случае она решила расправиться и с нами?

— А что, если Монат оказался более дальновидным, чем ожидал Лога? — медленно сказала Афра. — Что, если он настроил аппаратуру с таким расчетом, чтобы незнакомка, его агент, воскресла после некоторых событий? Я имею в виду убийство этиков. Хотя вряд ли он мог предвидеть события с подобной точностью.

Бёртон велел компьютеру опознать мертвую женщину, и тот ответил, что информация о ней недоступна. Машина затруднялась сказать, на каком основании появился этот запрет. Бёртон попытался обнаружить телесную матрицу незнакомки, но компьютер отказался выполнять его команду.

— Еще одна тайна, — со стоном сказал Фрайгейт.

Затребовав схему этажа, Бёртон попросил указать на ней помещение, в котором находилась цилиндрическая машина, таранившая их стены. Как он и ожидал, на экране появилась надпись, что информация по данному вопросу недоступна.

— Я просмотрел рисунки всех роботов, которые содержатся в башне, — сказал Бёртон. — Вернее, рисунки их моделей. Той машины среди них не оказалось.

— Незнакомка могла создать ее в каком-то гигантском конвертере — причем специально для разрушения стен.

Нур и Фрайгейт принесли из коридора труп женщины и положили его рядом с телом у шкафа. Со стороны казалось, что на полу лежат две женщины-близняшки.

— Может быть, расщепить их в конвертере? — спросил Нур.

— Только одну, — ответил Бёртон. — На второй мы проведем компьютерный экспресс-анализ.

— Хочешь посмотреть, есть ли в ее мозгу черный шарик? Бёртон поморщился. Нур словно читал его мысли.

— Да.

Американец и мавр уложили одно тело в конвертер и ввели программу расщепления. Камеру заполнило белое сияние, и, когда они взглянули в окно двери, шкаф уже был пуст. Не осталось даже пепла.

Второй труп положили на стол, над которым нависло большое куполообразное устройство. Не излучая никаких видимых выбросов энергии, оно отобразило на экране тестовую серию снимков с внутренними органами незнакомки. Через минуту Бёртон нашел среди них то, что хотел. На снимке в зоне лба виднелась крошечная черная сфера, которую этики вживляли в мозг каждого из своих агентов. После произнесения особого пароля она впрыскивала яд в тело носителя, и тот мгновенно умирал.

— Итак, незнакомка являлась… агентом.

— Однако мы все еще не знаем, как она здесь оказалась и с какой целью, — сказал Фрайгейт.

— Пока нам это действительно неизвестно, — ответил Бёртон. — Но мы избавились от Снарка. Мы снова ни от кого не зависим!

Тем не менее их свобода по-прежнему имела ограничения. Бёртон потребовал изъять те команды, которые внесла в программу женщина, но компьютер ответил, что это невозможно.

— А когда ее указания потеряют свой приоритет?

Компьютер затруднился что-либо ответить.

— Мы загнаны в угол, — сказал Фрайгейт.

— Это лишь временная трудность, — успокоил его Бёртон. Хотя он и сам не верил в свои последние слова.

На той навсегда потерянной Земле, такой далекой во времени и пространстве, одно из лондонских издательств выпустило в 1880 году небольшую книгу с довольно странным названием: «Касиды Хаджи Абду аль-Язди, или Изложение Высшего Закона». Перевод и предисловие принадлежали перу некоего Ф. Б. — друга и ученика великого восточного мастера. Позже выяснилось, что Ф. Б. являлись инициалами Фрэнка Бекера — литературного псевдонима капитана английской армии Ричарда Фрэнсиса Бёртона. «Фрэнка» он взял из своего имени, а «Бекера» — от девичьей фамилии матери. При следующем переиздании книга вышла под его настоящим именем, но это случилось уже после смерти Бёртона.

Поэма, написанная двустишиями, как того требовала классическая арабская форма, предположительно являлась работой персидского суфия Хаджи Абду из города Язди. Титул «хаджи» мусульмане получали только после паломничества в Мекку, и поэтому Бёртон, совершив рискованное путешествие в священный город, тоже мог бы называть себя хаджи. Переводя и комментируя эту поэму, он насытил ее своими огромными знаниями и агностицизмом, мудростью и пессимизмом, бёртоновскими взглядами на мир и болью мира. Выступая под именем Фрэнка Бекера, он снабдил поэму примечаниями и послесловием, в которых излил свою циничность и язвительность. Однако его шутки и смех получились печальными и безысходными.

Предисловие книги — это итог философии, сформированной за пятьдесят девять лет скитаний по той единственной планете, которую он тогда знал. Во всяком случае, Бёртон так думал в то время.

На свой страх и риск переводчик назвал это произведение «Изложением Высшего Закона», имея в виду, что оно намного опередило свое время. Он не побоялся опасностей сравнения с такими неприятными словосочетаниями, как «высшая раса» или «высшая культура». Его оправданием может служить цитата из поэмы, где автор утверждает, что радости и беды людей равным образом рассеяны по миру.

(Фрайгейт выразил по этому поводу довольно обоснованные замечания. По его мнению, Бёртон ошибался, полагая, что радости и беды имели в жизни людей равную долю. Взять, к примеру, тех горемык, которые, шатаясь под бременем бед, почти не видели светлых дней, или тех немногих, кто не ведал нужды и поражений. Кроме того, Бёртон не определил понятий, которыми оперировал, — как будто каждый знал, что такое радости и беды. Но что он сам понимал под словом «счастье»? Свободу от боли и проблем? Или это более возвышенное качество? Что нужно человеку для счастья? И нужно ли оно ему на самом деле?)