Читать онлайн «Зима Геликонии». Страница 21

Однако сам Одим, кай-джувек и просто купец, взял Беси под свое покровительство, и не в последнюю очередь потому, что благодаря своему краткому замужеству она приходилась ему родственницей, а еще потому, что девушка, как оказалось, обладала иными значительными талантами, которых не скрывала и от которых получала удовольствие. И поскольку Беси все еще была красива, Одим назначил ее старшей наложницей.

Беси была благодарна новому господину. Она пополнела, позабыла свою былую стремительность и живость и с некоторых пор помогала вести Одиму бухгалтерию; по прошествии ряда лет Беси уже брала на себя более сложные вопросы, заказывая для конторы хозяина суда и грузы и проверяя бумаги на погрузку-разгрузку. Дни при дворе олигарха и побег в бочке из-под тюленьего жира остались в далеком прошлом.

Быстро переговорив со сторожем, она поднялась по винтовой лестнице в свою комнату.

По пути она задержалась в маленькой кухне на втором этаже, где бабушка семейства занималась приготовлением ужина, командуя прислугой. Старушка ответила на приветствие Беси и снова вернулась к делу, а именно к приготовлению печений-саврилл.

Медовый, словно прошедший сквозь соты, свет висящих под потолком кухни ламп падал на простые чашки и горшки, тарелки, ложки и вилки, сито и стоящие в углу объемистые мешки муки. Тесто раскатывалось тонким слоем, превращаясь от движений старческих пятнистых рук в неровный круг. Молодая служанка стояла, прислонясь к стене, и, оттопырив губу, отсутствующим взглядом наблюдала за работой бабушки. В кастрюльке над угольной жаровней кипела вода. В клетке пела пекуба.

То, что недавно сказал Беси Одим, не могло быть правдой. Не может быть, чтобы размеренной жизни в Кориантуре грозила опасность — нет, по крайней мере до тех пор, пока умелые руки бабушки продолжают нарезать раскатанное тесто на ровные полумесяцы, каждый с впадиной в виде уголка и выложенной с одной стороны начинкой. Эти скатанные затем в маленькие подушечки печенья, маленькие «радости», были свидетельством домашнего покоя, который невозможно поколебать. Одим просто слишком много навыдумывал. Он всегда волнуется. Ничего с ними не случится.

Кроме того, этим вечером мысли Беси занимало кое-что помимо опасений Одима. В доме появился таинственный солдат, которого она видела мельком сегодня утром.

Нижние и менее комфортабельные комнаты занимали многочисленные родственники Одима. Там словно образовался небольшой городок. Беси мало общалась с близкими Одима, за исключением старой бабушки, возмущенная тем, как беззастенчиво родня пользовалась добротой Одима. Она обходила комнаты родственников задрав нос, однако под таким углом, чтобы видеть все, что творится в этой обители лени и праздности.

Здесь проживали дальние родственницы Одима, преклонного возраста, тучнеющие от неподвижности и безделья; здесь расплывшиеся, вечно беременные, не слишком молодые кузины Одима вынашивали бесчисленных юных Одимов; здесь ютились одинокие пока еще молодые родственницы Одима, гибкие девушки, источающие запах сандаловых духов, скромные во всем, но знакомые лишь с тюремной скудостью блеклой жизни в стенах дома; и, конечно же, здесь кишели бесконечные маленькие Одимы, одетые в яркие рубашонки или вовсе без рубашонок, мальчики, часто неотличимые от девочек, если бы только кому-нибудь было до этого дело, захваченные то беспрестанными играми, то простудами, то бегством от наказания, то возней и драками, то кричащие, то понуро сидящие, то спящие.

Тут и там попадались толстые, словно подушки, редкие представители мужской линии Одимов, затюканные обилием женщин. Оскопленные своей зависимостью от Эедапа Мун Одима, мужчины уныло отращивали бороды, курили вероник или громогласно выкрикивали приказы, которые никто не торопился исполнять — все это в безуспешных попытках отстоять свою мужественность. Из-за перепутанности родственных связей у всех были одинаковая бесцветная кожа, безжизненный взгляд, тяжелая челюсть, предрасположенность — если только можно так назвать столь ненужную наклонность — к полноте, напыщенности, сонливости, настолько стирающим какие-либо различия в семействе, что лишь кипящая от ненависти Беси могла отличить одного из этих приживалов от другого.

Тем не менее сами Одимы умели установить четкое различие. Невзирая на достаток в доме, родственники горячо отстаивали личное имущество, охраняя часть комнаты, которую считали своей, припрятывая по углам ценности, которые считали своими, яро устерегая кусок ковра, на котором возлежали. Тесно заселенные комнаты были разделены ленточками, так что даже ребенок, случайно ступивший на территорию врага, будь то сестра его родной матери, мог без всяких предупредительных вопросов получить затрещину. Ночью братья спали в ревностно охраняемой двухфутовой близости от своих невесток. Крохотные участки частной собственности были помечены ленточками, или ковриками, или специальными драпировками, развешанными на протянутых под потолком веревках. Каждый квадратный ярд охранялся с жаром и ожесточением, обычно присущими маленьким королевствам.

Беси желчно взирала на все это устройство. Она замечала, как даже настенная роспись в комнатах дома ее господина блекла и покрывалась пятнами из-за присутствия такого многочисленного семейства; вызывающая полнота Одимов порождала испарения, от которых увядали краски тонких росписей. На фресках были изображены тучные земли, процветающие в лучах двух солнц; изящные лани гарцевали под сенью зеленых высоких деревьев, а молодые мужчины и женщины возлежали в кущах, полных голубок, флиртуя или призывно наигрывая на флейтах. Эти идиллии были написаны два века назад, когда дом был еще новый; на картинах блистал ушедший ныне мир, уже исчезнувшие долины Кай-Джувека в осеннюю пору.

И фрески, и их неугомонные разрушители навевали Беси определенные мысли, лишали ее покоя; единственное, чего она искала — места, где бы она могла насладиться недолгим уединением вдали от глаз своего господина. Вскоре после того, как она закончила свое все более презрительное шествие, она услышала, как хлопнула наружная дверь и громко залаял сторожевой пес.

Она бросилась к лестнице и поглядела вниз.

Ее господин, Эедап Мун Одим, вернулся с церковной службы и уже ставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы. Она увидела его меховую шапку, замшевое пальто, блестящие начищенные ботинки, все уменьшенное в перспективе. Мельком увидела его длинный нос и длинную бороду. В отличие от своих родственников, Эедап Мун Одим был худощав и строен; неустанная работа и постоянные коммерческие хлопоты позволяли ему сохранять стройность стана. Единственным удовольствием, которое он позволял себе, — и Беси знала это — была роскошная спальня, где Одим все же вел аккуратные подсчеты трат родственников, все досконально записывая в маленькую книжечку.