Читать онлайн «Коптский крест». Страница 56

Избавившись кое-как от Аркаши, Никонов с облегчением покинул Живодерку. Впрочем, какое там облегчение – на душе у него скребли кошки. Масса несоразмерностей, накапливающихся вокруг двух его юных гостей, превышало все разумные пределы. Сверхсовременная техника фотографии… незнакомые приемы обращения с оружием, продемонстрированные старшим из мальчиков. Непонятные словечки, порой проскальзывавшие в его речи, да и сама манера говорить, до странности отличающаяся от всего, что мог припомнить Никонов. Вроде и московский акающий говор, но…

А невероятно детализированные картинки с американскими аборигенами и переселенцами? А незнакомый, но грозный броненосец с цветком сакуры на форштевне? И наконец, главное… Никонов шагал по московской мостовой, а в висках у него метрономом билась то на японском, то на русском страшная фраза: «Рошия кикан кутсугуеса»… – «Русский флагман перевернулся…»

Лето в восемьдесят шестом году пришло в Москву необычайно рано. Уже в конце апреля настали теплые, почти жаркие дни, городовые сменили суконную темную форму на светлые коломянковые кители и натянули на фуражки полотняные чехлы. Дворники, спасая прохожих от пыли, принялись усердно окатывать мостовые водой. Над Москвой привычно повисли тучи мух.

Над Лубянской площадью их было особенно много. И неудивительно – здесь располагалась самая большая в Москве биржа извозчиков. Пролетками, а дальше – телегами ломовых – было заставлено все, от самого фонтана[115] и дальше, до Большой Мясницкой. Владельцы экипажей поили здесь лошадей, то и дело бегая к бассейну посреди площади с ведрами в руках. Свободные от дел толклись кучками возле своих саврасок; те меланхолически жевали, стоя с торбами на мордах. Над всем этим столпотворением, вперемешку с мухами, висела густая площадная брань.

Мостовая вдоль тротуара засыпана клоками сена, навозом, овсяной шелухой; под ногами у лошадей и пешеходов – стайки воробьев и сытые, отъевшиеся на овсяных россыпях московские голуби. Чистая публика опасливо пробирается через все это пахучее, шумное столпотворение, уворачиваясь от лошадиных хвостов, стараясь не вступить в свежие кучки навоза. Приличные дамы брезгливо поддерживают складчатые юбки, семенят приказчики да мелкие комиссионеры из числа тех, что квартируют неподалеку, в «Мясницких» меблирашках.

А вот две гимназистки, пробиравшиеся через лубянское столпотворение, словно и не замечали многочисленных препятствий. Барышни ловко избегали опасностей, не обращая внимания на окружающий их грубый реализм, – щебетали о чем-то своем, радостно улыбались. А что? День солнечный, учебы остались считаные дни; обе собеседницы юны и красивы, а пирожные в кофейне на углу Никольской и Лубянки – такие аппетитные!

– Ой, Русакова, ну что ты за трусиха? Мы только на минутку зайдем: возьмем меренги[116] и сразу убежим! И никакой инспектрисы там нет, вот увидишь! – убеждала подругу одна из девушек. Та лишь качала головой.

– Тебе-то легко говорить, Овчинникова![117] А я всего две недели как попалась этому мерзкому Вике-Глисту! Если бы не эти ваши американцы – уж и не знаю, что и было бы! Матушка ни жива ни мертва была, когда он на нас напустился…

Вторая девочка хихикнула.

– Ну да, это они могут. Американцы наши, я о них говорю, – пояснила она в ответ на вопрошающий взгляд товарки. – Уже неделю в нашем доме живут, а я все привыкнуть не могу – такие они… не как все. Знаешь, а тот мальчик, Ваня – он Николку на бицикле кататься учит! А его папа, Олег Иванович, нас пригласил на воскресенье в парк, на пикник, вот! Хочешь, пойдем с нами?

Нерешительная девочка задумалась. Ей явно хотелось согласиться на предложение подруги.

– Знаешь, давай зайдем к нам, чаю попьем? – Барышня решила отложить трудный вопрос. – Вот прямо сейчас, возьмем меренги у «Жоржа» – и к нам? А там все и обсудим.

– Ну хорошо, уговорила, – легко согласилась подруга. – Кстати, а твой кузен, морской офицер, он дома теперь?

– Опять ты за свои глупости, Овчинникова! – привычно возмутилась нерешительная. – Он же старше тебя на пятнадцать лет почти! Как не стыдно?

И обе девочки скрылись за стеклянными дверьми, возле которых висела вывеска «ЖОРЖЪ COFFEUR».

«…Для исправления повреждений, кои окажутся в необходимых для опытов и исследований минных запасах морского ведомства, а также для заказа новых предметов и на материальные потребности для мастерской и для гальванических операций вообще, ассигновать сумму 500 руб. серебром.

Для ознакомления с подводной гальванической минной частью гг. офицеров морского ведомства назначить, по усмотрению и выбору начальства, некоторых из них в числе не менее трех к участию в сих занятиях – из наиболее способнейших к практическим операциям, вполне ревностных и благонадежных».

Никонов, зевнув, отложил журнал. Настроение было совершенно нерабочим. Лейтенант только час, как вернулся к себе на квартиру; утро он провел в Императорском Московском техническом училище, в электротехнической лаборатории, куда был откомандирован с поручением от Морского ученого комитета. Уже два месяца Никонов исправно посещал храм наук, составляя по вечерам длиннейшие отчеты, полные канцелярских оборотов, уставных сентенций, а порой – случалось и такое – и дельных мыслей. Два дня назад с курьером из-под шпица[118] прибыла очередная порция казенных бумаг – и в результате Никонов тратил прекрасный майский день на записки штабс-капитана В. Г. Сергеева о подводном минном искусстве. То, что документу этому минуло уже тридцать три года, дела не меняло; начальство поручило несчастному лейтенанту составить исторический обзор всех предложений по минно-гальванической части со времен Крымской войны – с указанием, какие работы проведены и какие средства из казны потрачены. И вот теперь, вместо того чтобы готовиться к празднику в Петровском парке, Никонов глотал пыль, листая подшивки журнала. Однако же любому делу должен найтись разумный предел. Лейтенант решительно убрал тетрадки «Морского сборника» в ящик стола, одернул китель и вышел в гостиную.

Когда Сергей Алексеевич Никонов только прибыл в Москву, он, подобно другим офицерам, приезжающим в старую столицу с командировками, собирался остановиться в гостинице. Однако старшая его сестра, тридцатипятилетняя рыжеволосая Нина Алексеевна, уже пятнадцать лет как вышедшая замуж за путейского инженера Дмитрия Сергеевича Выбегова, и слушать не захотела ни о чем подобном. Она решительно пресекла разговоры о гостинице или меблированных комнатах и вынудила обожаемого младшего брата поселиться в их московском доме.