Читать онлайн «Идущий сквозь миры». Страница 109

К середине поездки этот старикашка, регулярно заводивший одну и ту же песню о взрывающихся накопителях и недостатках прогресса, уже начинал откровенно действовать мне на нервы.

Путешествие изрядно нас вымотало, и по прибытии в Лигэл нас хватило лишь на то, чтобы добраться до указанной любезным островным полисменом гостиницы и завалиться спать в наспех взятом номере. Впрочем, перед этим нас ждала еще одна не очень приятная процедура.

После того как мы показали выписанные на Оргее справки и на вопрос, бывали ли мы раньше в Межокеанских провинциях – так официально называлась здесь Америка, – дали отрицательный ответ, гостиничный детектив (пожилой лысый мужик в коричневой униформе) зачитал нам бумагу. В соответствии с ней нам запрещалось производить раскопки и покупать, получать в дар и обменивать предметы, принадлежащие «богомерзкому народу Каорана». За нарушение нас ждали репрессии вплоть до разжалования в низшие подданные, а за своевременный донос – поощрение в размере до трети имущества нарушителя. Кроме того, нам предписывалось ни под каким видом не читать насквозь лживую «Тайную историю покорения Каорана». (Ее принес нам в номер спустя несколько дней наш сосед по этажу – помятый тип с бегающими мышиными глазками – и взял за нее всего шесть «белых».)

И вот мы живем здесь, в Лигэле. Можно сказать, прижились.

За прошедшие дни мы выучили десяток слов, так что могли, хотя и с трудом, читать вывески. Так же с грехом пополам мы научились разбираться в местных идеограммах. Теперь мы знали, что три треугольника, вложенные один в другой, – символ игорного заведения, два скрещенных ножа – вовсе не эмблема здешнего общепита, а знак медиков, вроде нашей змеи и чаши. Сосуд белого металла с узким горлышком, увешанный колокольчиками, – распивочная, а такой же, но с ящерицей, – заведение, где женщины развлекают гостей тем, что им дала природа. А к примеру, бегущий мамонт с воздетым хоботом" обозначал все связанное с транспортными средствами. Местные средства передвижения, кстати, внешне сильно отличались от знакомых мне по прежней жизни. Легковушки напоминали крошечные микроавтобусы, а самые шикарные – папиросные коробки с зализанными очертаниями, поставленные на шесть колес. Да, почему-то здешние конструкторы упорно ставили свои изделия на три оси.

И кстати, мы узнали, что с нами, собственно, случилось. Воры-гипнотизеры, охмуряющие своих жертв силой внушения, не были тут редкостью.

Что до бумаги с портретом Мидары (именно такими контрактами обычно оформляются тут сделки), то, видимо, в сумке, с которой не расставался, тот тип и прятал лазерно-цифровой фотоаппарат…

Это был мой второй большой выход в город. Первый произошел вчера, когда я под охраной скандинава и Орминиса отправился на добычу денег.

Путь наш лежал на главный городской рынок, чье народное название – Большая Яма – вошло даже в официальную хронику.

Эта Большая Яма представляла собой огороженный высоким забором кусок земли примерно два на три километра.

Неподалеку возвышались тридцати-сорокаэтажные башни из отливающего синевой стекла – по соседству с Ямой располагался самый престижный район Лигэла, – а тут было самое обычное торжище, блошиный рынок, какие я видел не единожды. Почти такие же были в этом мире и сто, и тысячу лет назад.

Яма была не самым плохим местом в городе. Ничего по-настоящему опасного и противозаконного тут не происходило. Самые злачные места располагались на восточной окраине, в Кури. Тут же обыкновенная, в общем, толкучка, на которой торговали всем и вся.

Подержанной аппаратурой и новой одеждой. Оружием гражданским и, видимо, боевым и охотничьим тоже. Всяческими запчастями для разнообразной техники – от вентилятора и фризера до, наверное, космолета.

В секторе транспортных средств глаза разбегались при виде длинных рядов машин, включая древние рыдваны на жидком топливе. Были тут и катера с маленькими яхточками из стеклопластика – увы, годившиеся только для рек.

Толстая мулатка в радужной накидке, с выкрашенными в синий цвет волосами, предлагала крошечную прогулочную подлодку, а какой-то согбенный старикашка продавал вертолет, ненамного превышающий по размерам древний горбатый «Запорожец». Он мне особенно запомнился.

На обшарпанных пластиковых столах грудами были навалены разнообразные электронные детали и платы. Продавали суперпопулярную новинку – телевизионные голографические очки – и старую мебель. Продавали старинные монеты, потемневшие бронзовые безделушки, майоликовые блюда, кувшины в сетке трещин и прочую недорогую антикварную мелочь.

Рядами тянулись ветхие павильончики с древними игровыми автоматами и такие же павильончики с рядами кабинок, на дверях которых были вывешены выцветшие полихроматические фото обитательниц. Иногда фото заменяли прозрачные окошки-витрины, где стояли сами дамы в жалком минимуме одежды.

За эти дни мы привыкли к виду местного люда и не удивлялись больше ни типам в масках, ни тому, что лицо у каждой третьей женщины было разрисовано зелеными и красными полосами, а веки густо натерты серебряными тенями.

Мой наметанный глаз среди этой пестрой толпы изредка выделял людей с цепкими взглядами и внешне небрежными, но целеустремленными движениями, а мой опыт заставлял держаться от них подальше.

Потом мы оказались в том уголке торжища, что представлял собой местный аналог «птичьего рынка».

Тут продавали домашних любимцев, по разнообразию которых Таххар, пожалуй, превзошел Землю.

Тут были ручные шиншиллы и кошки невиданных расцветок – от больших, с рысь величиной, до совсем крошечных, размером чуть больше обычного новорожденного котенка.

Черепахи и ящерицы, включая каких-то трехглазых, мыши пятнистые, розовые, белые, рыжие и даже полосатые. Попугаи и колибри, белки и бурундуки, сурки и миниатюрные золотистые обезьянки. И суслики – тоже самого разного облика – крапчатые, в полоску, пегие… Не было только собак: их, давних спутников человека, на Таххаре запрещалось держать в городах – кроме служебных и сторожевых. Разрешение на собаку стоило безумно дорого, а сельский житель и вообще любой из имеющих пса в личном пользовании обязан был дать подписку, что не будет продавать щенков на сторону.

(Такая суровость к собакам, по слухам, объяснялась тем, что дед нынешнего императора, любивший ночами прогуливаться по столице инкогнито, на одной из окраинных улиц поскользнулся на собачьей какашке, навернулся затылком так, что едва не отдал душу своим богам и Небесному Суслику, и чуть ли не полгода был прикован к постели.)

Венцом всего этого великолепия был сидящий на толстой цепи маленький мамонтенок – его продавал юный азиат. Здешние мамонты были раза в два меньше знакомых мне по «базовой» планете.