Читать онлайн «Призрак улыбки». Страница 96

В дедовские времена город был полон непрерывно бродившими по улицам торговцами, да и вся Япония представляла собой сущий рай для домоседов, и можно было иметь сколько хочешь еды и общения, не выходя за ворота собственного дома. С утра до вечера воздух полнился выкриками соревнующихся друг с другом продавцов фруктов и цветов, медных дверных колокольчиков и высаженных в хорошенькие горшочки карликовых деревьев, швейных принадлежностей и творога-тофу, свежей рыбы и тканей на кимоно. По улицам ходили тряпичники и сборщики утиля, точильщики ножниц, стригали деревьев, те, кто чинил гэта, и те, кто чинил татами. Каждый кричал на свой манер и по-своему предлагал вещи и услуги, а некоторые пользовались специальными звуковыми эффектами. Взрослые спешили на звук рожка разносчика тофу или на колокольчик зеленщика. И был клич, на который сбегались все дети округи. "Кингё-о-о-о!" ("Золотые рыбки на продажу!") Это было одним из магических слов детства былых времен, таким же как "море", "праздник" и "фейерверк".

Мурашки пошли по коже малыша-карапуза Токи, когда он впервые услышал клич торговца золотыми рыбками; и сейчас, двадцать шесть лет спустя, мурашки пробегали каждый раз, когда он слышал этот звук, вырывающийся из его собственного горла. Токи серьезно относился к своей профессии. В течение целого года он брал уроки постановки голоса у оставившей сцену певицы Исики Дзинго (известной, благодаря своей самой знаменитой партии, как Норма), которая частным образом занималась с учениками на верхнем этаже Школы сценических искусств Роппонги. Когда курс обучения подходил к концу, она спросила Токи, будет ли тот пытаться стать хористом Токийской оперы: "Начинать нужно с нижних ступенек, — сказала она, — это дает возможность закалить характер". И только тут Токи признался, что и не думал о сцене.

"Но почему?" — спросила Норма, и Токи дал слабину. Пробурчав что-то о страхе перед публикой, он выбежал из комнаты, чтобы больше не возвращаться. В тот же вечер он попросил прощения у стоявших на домашнем алтаре портретов отца, деда и прадеда. "Я опозорил имя Каминари, — сказал он. — Но отныне я никогда не буду утаивать, чем занимаюсь, и никогда больше не оскорблю память предков".

В Токио конца двадцатого века передвижная торговля золотыми рыбками считалась странным и непривлекательным занятием для способного молодого мужчины. Во всей стране оставалась лишь горстка таких торговцев, в основном стариков, точно знающих, что после их смерти тележки пойдут на слом, так как их сыновей не интересует малодоходное, выматывающее и низко котирующееся дело, каким бы поэтичным оно ни казалось иностранцам, пишущим о чужих странах. "Мужчины нашей семьи испокон веков торговали золотыми рыбками, а ребятишки так радуются, глядя на них", — пробовали говорить старшие, но их рассевшиеся по офисам дети только смеялись во весь голос и шли играть в гольф.

Токи ни разу не поставил под сомнение свой долг (или желание) следовать семейной традиции, и, хотя тихо горевал, когда непрерывно куривший отец умер в возрасте сорока девяти лет от болезни сердца, прежде всего испытывал гордость оттого, что принимает эстафету. Ему было тогда восемнадцать лет, и он только-только закончил школу.

Отметки были блестящими, и поэтому начались было разговоры о поступлении в колледж, но, когда отец умер, сами собой прекратились. Потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к физически тяжкой работе, но куда тяжелее было понять, что его сверстники, и в особенности сверстницы, считают "диким и глупым" (как презрительно выразилась выпускница секретарских курсов, с которой он разок посидел в кафе) отдавать жизнь такому примитивному и низкооплачиваемому занятию.

Даже сестра Токи — Бивако, его единственная оставшаяся в живых родственница, — уговаривала его попытаться найти другую работу, скажем повара, счетовода или инструктора в спортклубе (ей почему-то казалось, что отличная физическая форма — достаточное квалификационное свидетельство для последней из упомянутых должностей). Идти в колледж, даже если бы он захотел, было поздно, но, с точки зрения Бивако, почти любая работа прибыльнее и легче, чем толкать день-деньской тяжелую, расплескивающую воду тележку с золотыми рыбками в толчее душных от смога токийских улиц.

"Да, ты права", — говорил Токи, вздыхая. Но он поклялся умирающему отцу, а потом на краю могилы стоящему деду, что, пока в Токио есть хоть один малыш, готовый с радостью бежать на крик "Кингёоооо!", он, Токи Каминари, несмотря ни на что, будет вставать в четыре утра и возить свою тачку по улицам города. Только одно его беспокоило, и притом очень сильно. Поскольку женщины, узнав, чем он занимается, не хотели с ним даже и разговаривать, неясно было, как же ему найти жену и родить ребенка, который продолжит традицию? А ведь требовался не просто ребенок, а мальчик, потому что женщин, торгующих золотыми рыбками, в Японии никогда не бывало. Работа требовала чересчур много сил, а кроме того, как и многое другое в маскулинной японской традиции, не выполнялась женщинами, да и все тут.

От Роппонги до Эбису, где Токи забирал у жившего возле станции оптового торговца дневной запас рыб на продажу, было меньше двух миль. Две стороны деревянного ящика на колесах, представлявшего собой его тележку, были стеклянными, внутренность — разделена на четыре отсека. Заполнив первый из них водой, Токи запустил туда обыкновенных золотых рыбок: "вакин" и "рюкин", тех, что продают на всех храмовых праздниках, тех, кому суждено месяца два спустя неминуемо всплыть брюшком вверх в аквариуме — от перекорма или дурного ухода. Этими рыбками Токи заполнял два отсека. В оставшихся плавали более ценные виды, которые стоили дороже и предназначались преимущественно взрослым: здесь были привезенные из Китая толстенькие золотистые и серебристые красавицы с вуалевыми хвостами и экзотические красно-крапчатые с блестящими угольно-черными плавниками. К счастью, во многих ресторанах и в частных домах продолжали держать большие аквариумы, потому что только продажа крупных и сравнительно дорогих экземпляров позволяла Токи продавать маленьких, осужденных на верную гибель золотых рыбок по сто йен за штуку, то есть в точности за ту цену, что он платил оптовому торговцу.

Этот оптовый торговец по имени Сабуро Макимото знал и отца, и деда Токи. Но даже он считал странным и неразумным, что Токи выбрал для себя их путь. "Снова за рыбками?" — говорил он вместо приветствия каждое утро, а когда Токи кивал, продолжал: "Имей в виду, жены тебе не найти. Женщины любят роскошь, положение, блеск". Токи снова кивал. Ему не хотелось обсуждать это со стариком, но в глубине души он был уверен, что должна отыскаться женщина, которая согласится выйти за человека, живущего скромно и делающего то, что считает правильным.