Читать онлайн «Временщики и фаворитки XVI, XVII и XVIII столетий. Книга I». Страница 113

В 1886 году П. П. Каратыгин вторично женился. Вскоре у него родился сын, и молодая супруга была уже вновь беременна, когда весной 1888 года последовало резкое ухудшение его здоровья (врачи подозревали чахотку). В конце мая он как обычно уехал на дачу в Гатчину, но предвидя кончину, торопил С. Н. Шубинского с выплатой гонорара в счет публиковавшейся на страницах «Исторического вестника» «Летописи петербургских наводнений. 1703–1879». «…Часть пойдет на лечение, — писал он, — а другая, вероятно, на мои похороны, остальные крохи — жене». К несчастью, это предвидение в полной мере оправдалось. 30 июля Петр Петрович Каратыгин скончался в Гатчине; тело было перевезено в столицу и захоронено в ограде усыпальницы семьи Каратыгиных на Смоленском кладбище близ малой церкви во имя святой Троицы. Смерть его (как и жизнь) прошла незаметно: лишь петербургские газеты и журналы, в которых он сотрудничал, поместили небольшие некрологи. После похорон упомянутый уже С. Н. Шубинский через редакцию «Нового времени» обратился в правления Литературного фонда и Общества драматических писателей с просьбой оказать материальную помощь оставшейся без средств к существованию семье П. П. Каратыгина.

Как трагична личная судьба писателя, так незавидна и участь его произведений. Некогда с увлечением читаемые, после смерти автора они прочно вошли в редко перелистываемый архив российской словесности. Даже попыток их переиздания не предпринималось. Многолетний труд П. П. Каратыгина по истории Волкова кладбища в Петербурге, содержавший перечень всех сохранившихся к тому времени надгробных эпитафий и краткие биографические сведения о похороненных там наиболее выдающихся лицах, так и не был опубликован (рукопись была передана на хранение секретарю исторического общества Г. Ф. Штендману). Не был завершен капитальный труд по истории Петербурга. Особый интерес представляла коллекция материалов П. П. Каратыгина о русском театре второй половины XVIII — середины XIX веков. Здесь и записи рассказов современников, и очерки о наиболее выдающихся деятелях российской сцены, составленные писателем по «изустным рассказам» отца, тетки А. М. Каратыгиной, документам семейного архива.

Нет нужды подробно распространяться о тематике, рассуждать об источниках и анализировать содержание предлагаемой читателю книги, однако, сделать некоторые замечания все же представляется необходимым. Не будучи научным изданием в строгом смысле этого слова, книга П. П. Каратыгина в то же время не относится к числу появившихся на российском книжном рынке с конца 1860-х годов «фривольных и нескромных изданий на пикантную тему» (хотя любители последних найдут здесь много интересного и поучительного). Автор ставит перед собой гораздо более широкие, чем пересказ «сальных анекдотцев», цели. Альковные дела венценосцев в силу их общественного положения не могли прямо или косвенно не отражаться на жизни государств. Автор, прекрасно понимая невозможность всестороннего и глубокого изучения поставленной перед собой проблемы (влияние фавора на мировые события), как правило, ограничивался лишь пространными биографическими очерками о наиболее прославившихся на этой стезе монархах и их злых гениях, этих «счастливых несчастливцах», явлениями которых так богата вся историческая жизнь европейских народов.

Свободно владея латынью, французским, немецким, английским и, возможно, итальянским языками, П. П. Каратыгин привлек к своей работе довольно широкий круг источников и литературы. В первую очередь это хроники и памятные записки того времени, о котором идет речь. Здесь и воспоминания Пьера Баранта о Карле XI, Сигизмунда Герберштейна и Андрея Курбского о России времен царствования Ивана IV, Франческо Гвичардини о средневековой Италии, Франсуа Лабютена о Людовике XIV и многих других неназванных в тексте авторов. Не остались без внимания и современные научные труды Иоанна Архенгольца, Жака де Ту, Мариуса Топена, Ричарда Диксона, Джона Лингарда. На характеристику личности Ивана Грозного несомненное влияние оказала трактовка этого образа в «Истории государства Российского» Николая Михайловича Карамзина. Имевшиеся информационные лакуны П. П. Каратыгин заполнял сведениями, почерпнутыми из произведений Виктора Гюго, Вальтера Скотта, Александра Дюма, Вольтера и Фридриха Шиллера. Дело здесь, может быть, и не в научной недобросовестности автора, смешивавшего порой без должного разбора и почтенные исторические сочинения, и грешащие многими неточностями свидетельства современников, и произведения изящной словесности, — в данном случае не совсем важно, произнесены ли в действительности те или иные слова, совершен или не совершен тот или другой поступок тем или иным монархом, фавориткой или временщиком. Важна сама вырастающая из этого обилия приводимых примеров картина быта и нравов венценосцев и их окружения.

Перед глазами читателя проходит нескончаемая вереница тиранов, делавшихся нередко рабами своей недавней служанки или изворотливого временщика. Разнящиеся в характерах, национальных темпераментах, вероисповеданиях, манерах и образованности английский Генрих VIII, испанский Филипп II, шведский Эрик XIV, в то же время все, «будто звери одинаковой породы, во многих чертах имеют родственное сходство», заключающееся в пренебрежении к религиозным и общечеловеческим нормам морали, способности ради прихоти временщика или прелестей фаворитки пренебречь не только народными, государственными, но и личными интересами и безопасностью. Источник фаворитизма, не знавшего ни национальных, ни временных границ, нужно искать не в человеческих слабостях каждого конкретного монарха, а в существовании неограниченной формы правления. Ибо только тогда плохое расположение духа Людовика XIV вследствие очередного расстройства желудка могло кончиться каторгой или пожизненным заключением для каждого, кто некстати попадался ему на глаза. «Король вне закона, а поэтому вне наказания!»— льстили Франциску I услужливые придворные. Это и явилось питательной средой «мании самодурства», расцвета низменных пороков венценосцев.

Ханжество и лицемерие двора еще более усугубляли положение. Находя приличным для себя отдых в объятиях фаворитов, монархи, порой сами того не замечая, становились жертвами корысти, политической интриги и холодного расчета. Немного найдем мы на страницах книги примеров, чтобы влияние фаворитки или временщика было обращено во благо подданных, «просвещение царств светом Христовым». Наоборот, фаворитизм, развивая порочные наклонности, опустошая казну монарха, убивает в нем последние искры добра и благородных побуждений, «отнимает у народа последний кусок хлеба, а у королевской власти — всю ее силу и значение». Жертвами временщиков становятся, как правило, истинные патриоты. Распущенность двора и духовенства вводит в соблазн и простонародье. На этой почве расцветают взяточничество, казнокрадство, доносительство, лжесвидетельство.