Читать онлайн «Джон Леннон». Страница 72

Все последующие отношения Иоко с другими мужчинами неизменно строились по той же схеме, которая была определена при ее замужестве. Каждый раз создавалось впечатление, что Иоко необходим мужчина, который помог бы ей выпутаться из сложного положения, и очень скоро этот мужчина становился лишь средством для удовлетворения несбыточных амбиций Иоко, стремившейся ко всемирной славе. Хотя Тоси так и не стал знаменитостью, он был знаком со всеми признанными авторитетами современной музыки. Через Дэвида Тьюдора, лучшего ученика композитора Стефана Вольпе, он познакомился с Джоном Кейджем и стал посещать его лекции в Нью Скул. Кейдж, в свою очередь, представил Тоси Мерси Каннингхэму, который принял молодого композитора на работу в свою танцевальную труппу в качестве репетиционного пианиста.

Затем он познакомился с Ла Монте Янгом, юным гением с Западного побережья, приехавшим в Нью-Йорк в 1960 году и оказавшим огромное влияние на весь американский авангард.

Когда Йоко познакомилась с новыми коллегами своего мужа, ей пришла мысль стать авангардисткой. Бросив Тоси, она переехала жить в художественную мастерскую, переоборудованную под жилье и расположенную в доме 112 по Чемберс-стрит в промышленном квартале города. У нее завязался роман с писателем Майклом Румейкером, который создал удивительный портрет самой Иоко в романе «Бабочка», где рассказал историю их совместной жизни. Это портрет женщины-ребенка, застенчивой, озорной, невинной и легкой, словно бабочка, но которая очень быстро претерпела ряд метаморфоз, принимая все более и более мрачные очертания, прежде чем обнажить несгибаемую сущность японского солдата, «готового на любую хитрость, на любую жестокость и даже на убийство». Иоко внезапно прервала эту связь, оставив Румейкера в раздумьях над своей бабочкой, которая оказалась «железной».

Йоко рассталась с Майклом Румейкером, когда попала во власть колдовских чар Ла Монте Янга, человека, который оказал решающее влияние на всю ее художественную карьеру. Янг был крошечным мужчиной – он весил меньше пятидесяти килограммов, носил одежду из рубчатого вельвета и неизменные остроносые ботинки, наподобие тех, что были у эльфов. Казалось, он создан для того, чтобы составить идеальную пару с Иоко, одевавшуюся в черный свитер, лыжные брюки и ботинки с серебряными пряжками. Этот человечек, похожий на гнома, стал воплощением американской гениальности больше, чем любой другой из современных музыкантов, поскольку каждое из его произведений было насыщено неуемной энергией, которая олицетворяет собой суть американской души. Янг и сам переполнялся этой энергией, которая вдохновляла его на неожиданные импровизационные джем-выступления с другими музыкантами. Задолго до того, как Джимми Хендрикс поджег свою гитару, Ла Монте Янг запаливал на сцене скрипку, принимался пересчитывать горошины или выделывал еще какой-нибудь фортель, заставляя публику смеяться – или хвататься за оружие.

По мнению поэтессы Дайен Вакоски, которая жила в то время с Янгом, отношения между ее любовником и Йоко не были бескорыстными: «Ему был нужен импресарио, а она нуждалась в гении». Йоко стала его импресарио и предложила свою мастерскую в качестве площадки, на которой Янг организовал в течение зимы 1960/61 года целую серию исторических авангардистских перформансов, в которых приняли участие Ла Монте Янг, Дэвид Тьюдор, Роберт Моррис, Джексон Мак Лоу, Уолтер Де Мария, Саймон Моррис, Кристиан Вулфф, Терри Райли и Дайен Вакоски. Йоко выполняла функции билетерши, но одновременно находила возможность и самой принять участие в выступлениях. «Мы сидели на ящиках с апельсинами, – вспоминает Беата Гордон. – На стене висел большой лист бумаги. Йоко взяла вазу с желе и выплеснула содержимое на бумагу. Она швырнула туда же пару яиц, взяла баночку туши и принялась рисовать пальцами. В конце концов она достала спички и подожгла бумагу. Помню, как я осмотрелась вокруг и подумала: „Ну все, сейчас я умру!“ К счастью, Джон Кейдж посоветовал ей воспользоваться огнетушителем».

Вообще-то в тот период Иоко называла себя поэтессой, Вакоски находила это явным преувеличением: «Я обижалась на нее за то, что она называла „поэзией“ ту чушь, которую сочиняла. Йоко была не художником, но карьеристкой. Она зарабатывала тем, что позировала, спала со всеми мужчинами подряд и абсолютно ничем не жертвовала во имя своего искусства, как это делали настоящие артисты-авангардисты». Ла Монте Янг относился к ней несколько терпимее, признавая, что Иоко «стремилась к успеху», что самое главное для нее было «добиться признания», но при этом считая, что ее усилия были искренними.

Приключение с Ла Монте Янгом позволило Иоко занять определенное место на той сцене, которая вскоре стала называться концептуальным искусством. Эта связь не мешала ей заводить других любовников или часами болтать по телефону с Тоси, который к тому времени уже вернулся в Японию. Кстати, ее последним любовником перед отъездом на родину тоже был японец. Художник Сусаку Аракава только что приехал в Нью-Йорк, при этом все его пожитки умещались в нескольких бумажных пакетах, английского он почти не знал. Йоко поселила симпатичного молодого человека у себя в мастерской, и пока он готовил холсты для художника Сэма Френсиса, пыталась найти для него поддержку в лице других уже добившихся известности художников, включая Яиои Кусаму.

Весной 1962 года она сообщила Аракаве о своем отъезде в Японию. Тот очень рассердился, поскольку ее отъезд ставил его в трудные положение. Позже он вспоминал о ней как об очень бедной девушке, подверженной частым депрессиям, и намекал, что она неоднократно пыталась покончить с собой. Годы спустя Йоко подтвердила, что в тот период «часто подумывала о самоубийстве – просто о том, чтобы сделать это». И в то же время Дракава заметил, что она была «очень твердым человеком. Она могла убить».

Однажды мартовским утром 1962 года к дверям мастерской, где жила Йоко, подошли два человека в темных костюмах. Это были сотрудники «Бэнк оф Джапан», приехавшие, чтобы сопроводить ее до аэропорта Кеннеди, откуда они получили указание не уезжать до тех пор, пока не увидят своими глазами, как молодая женщина села в самолет, вылетающий в Токио.

Ее отъезд был организован родителями Йоко под предлогом помолвки ее брата. На самом деле семейство Оно твердо решило восстановить брак Йоко. До них докатились слухи о недостойном поведении дочери в Нью-Йорке, и они испугались, что их доброе имя может быть запятнано. По прибытии в Токио ее поселили в квартире, принадлежавшей семье Оно, в которой уже жил Тоси, готовый все забыть.