Читать онлайн «Русский крест». Страница 22

Красавец надулся и язвительно бросил:

- Русско-французам мало их барышей, они теперь решили затеять новую панаму.

- Мы предоставляем всем равные возможности, - примирительно вымолвил Кривошеин. - Это хорошо, что Общество поддерживает "Русский народный кооператив". - И он еще сказал, почему это хорошо, и улыбнулся Нине.

Симон поднял глаза на большую картину, висевшую в простенке, изображавшую эпизод Севастопольской обороны, и вдруг продекламировал частушку деникинских времен:

Чай - Высоцкого,

Сахар - Бродского,

Россия - Троцкого,

Бей жидов,

Спасай Ростов!

Кривошеин изумился, не понимая, что стоит за Симоновой шуткой, антисемитизм или что-то другое. Но подозревать француза в антисемитизме было трудно, никто ему не наступал на пятки, с любыми соперниками он ладил.

- Забавные порой возникают мысли! - продолжал Симон. - Вот эта картина... а я вспомнил Ростов, "волшебницу под шапкой-невидимкой".

- Шапкой-невидимкой? - переспросил Кривошеин, явно не знавший выражений ростовских газетчиков.

- Да, спекуляцию. Так называли спекуляцию. Вот этот молодой человек в смокинге цвета сенегальского негра может вам кое-что поведать о сахаре.

Кажется, Симон открывал тайну исчезновения сахара в Севастополе?

- А! - сказал Кривошеин. - Я знаю. - И внимательно поглядел на черноволосого молодого человека. - Вы из Харькова?

По слухам, именно харьковские дельцы скупили на таможне весь сахар.

- Почему из Харькова? - нахально и одновременно трусливо воскликнул молодой человек. - Я отвергаю недостойные намеки мосье Симона.

Но от него уже отворачивались, в один миг черноволосый молодой человек, хотя еще пожимал плечами и жестикулировал оттопыренными кистями, поблек и перестал быть замечаем.

Симон раздавил его на глазах у либерала Кривошеина, которому должна была быть противной такая расправа.

- Фольклор гражданской войны вообще грубоват, - сказал Кривошеин с полуулыбкой. - Кто из вас, господа, помнит "Севастопольские рассказы" графа Толстого? Помните, как он говорит о нормальном состоянии легкомыслия, маленьких забот и увлечения одним настоящим? Это подходит и к нашему времени. - Кривошеин почему-то посмотрел прямо на Нину строгим терпеливым взглядом, и она сразу поверила ему, он понимал многое.

Ей стало стыдно за свое малодушие, за неверие.

"Надо надеяться, - прочитала Нина в кривошеинских глазах. - Я повидал всего, а до сих пор надеюсь".

И ей захотелось поверить его вере, укрыться под его защитой, но и сомнение не оставляло ее.

- Господа, - сказал Кривошеин и начал говорить о своей программе.

Нина с надеждой и боязнью разочарования слушала.

Земельная реформа, самоуправление, перенесение центра тяжести жизнеустройства в толщу народных масс - от всего этого на Нину повеяло воспоминанием юности, когда она в Народном доме затеяла драматический кружок. Тогда тоже было ощущение этих двух сил - большой, тяжкой и легкой, невесомой.

- Слишком много народных сил растрачивалось во имя государства, сказал Кривошеий. - Трагедия России...

В сердце Нины отозвалась на последние слова какая-то застарелая боль. Разве эта Россия не мучила Нину чиновниками, реквизициями, установлением монополий? А главное - стремлением заморозить ее волю.

- Трагедия России началась сразу после Освобождения, ибо тогда не было начато землеустройство, - продолжал Кривошеин. - Общество испугалось радикальных перемен. Кто только не цеплялся за крестьянскую общину! Для правых - это оплот империи, для левых - база коммунизма. А на самом же деле, господа, крестьянская община - это институт русской косности и нетерпимости большинства. Я положил свою жизнь на переустройство крестьянской России. Если бы Петру Аркадьевичу удалось провести до конца его идеи, в России не было бы кровопролития. Мы бы пошли по пути Западной Европы. Она, правда, трещит и разваливается, а все же обойдется без большевизма, потому что земский быт французского, немецкого, английского фермера давно устроен. Кривошеин посмотрел вверх, его лоб наморщился крупными морщинами. - Это отношение к человеку как к муравью, разве вы не испытывали его на себе? спросил он. - Сегодня русское правительство признает самоценность каждого человека. Слово за вами, господа.

Он просил от них работы и поддержки, обещал помощь. Он, видно, не знал, что в пришлом году в Ростове Деникин вот так же собирал промышленников и торговцев.

Кривошеий закончил свою ясную и уверенную речь и предложил собравшимся высказать, что они думают делать. И тут Нина увидела, как промышленники начинают освобождаться от влияния государственной идеи, переглядываются с лукавством, словно предлагают ближнему: "Чем ты откупишься, ну-ка отвечай!"

И, конечно, они как пчелы облепили высокого человека со шрамом, стали разноголосо, в каком-то экстазе единения предлагать правительству поставки зимнего обмундирования, кож, табака, соли для рыбных промыслов и даже вывоз железного лома из всех крымских портов.

Это был хор добросовестных заблуждений и жажды властвовать.

Нина не знала, что с ней случилось, только ее тоже потянуло к Кривошеину сказать, что она будет снабжать офицеров по самым дешевым ценам. - Кто заставлял ее? Что за дьявол шептал: "Солги, он поверит, тебе будет хорошо"?

4

Во всех газетах среди черных рамок с именами погибших офицеров помещались призывы о розыске близких. Искали братьев, сыновей, мужей, отцов. Жена полковника, проживающая на Малой Морской улице, умоляла о спасении от голодной смерти... Мать четырех добровольцев, из них два офицера, просила помочь, кто чем может.

Но газеты можно было отбросить, голодных не замечать, правительственных призывов на слушать. Можно было жить так, как жили большинство людей, далеко не загадывая, не веря правительству, уповая только на Бога и на русский авось.

В Севастополе, кроме ежедневных безногих призраков с офицерскими погонами, инвалидов четвертой категории, было еще довольно ужасов, чтобы обращать на все внимание. Кислый дым от тлеющих куч мусора возникал прямо на Нахимовском проспекте, долетал до Большого дворца, напоминая о расползающейся по городу холере. Но и холеры мало кто боялся. Даже слухи о чуме, подползающей к Севастополю со стороны Батума, вызывали только насмешку.

В порту арестовали агитаторов-забастовщиков и приказом по севастопольской крепости и гарнизону выслали их в пределы Советской России. Власти не хотели кровопролития. Жизнь человеческая уже мало чего стоила, и милосердием можно было удивить гораздо крепче, чем смертной казнью.

Нина и набранная ею в Союзе увечных воинов команда офицеров тоже жили призрачной жизнью. Торговал продуктами открытый "Русским народным кооперативом" магазин, в магазине распоряжался штабс-капитан Артамонов, потерявший руку под Ростовом, могучий толстый молодой мужчина. Он и двое других, одноногий и одноглазый, неотлучно находились при деле и ночевали тут же в каморке.