Читать онлайн «Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942)». Страница 72

Об Иловайском пока получила следующий гадательный отзыв Руднева: «Боюсь, что Вы вновь (???) отступаете от той реалистической манеры (???), которой написан Волошин». Но покровительствующая мне Евгения Ивановна <3ильберберг> уже заронила словечко у Г<оспо>жи Фондаминской (мы незнакомы2) и, кажется (между нами) Дедушку проведут целиком (Цветаева 1994-95, VII: 262).

Начиная с 10-х гг., Амалия Осиповна страдала болезнью легких, нещадные хронические плевриты разрушали ее легкие, пока наконец в начале 30-х туберкулезная болезнь не приобрела экстремальный характер. В. Зензинов рассказывает об этом так:

В конце июля 1933 года она вернулась в Париж из Грасса с очередным своим плевритом, который заполучила, ухаживая за старушкой англичанкой, своей приятельницей. «Очередной плевритик!» – говорилось в их доме. Этот очередной плевритик превратился, однако, в воспаление легких, и болезнь была настолько серьезна, что на этот раз нарушила все течение их жизни. Лечиться пришлось по-настоящему (Зензинов 1937: 99).

Ср. в письме Т.И. Манухиной к В.Н. Буниной от 29 сентября 1933 г.:

Амалия Осиповна медленно выздоравливает. У нее было 3 воспалительных фокуса в легких, один за другим. От плеврита в августе она очень ослабела, а тут еще новая болезнь ее настигла. Ослабело и сердце от этих двух серьезных заболеваний. Лечит ее Иван Иванович <Манухин>. Я ее посещать не смею. Иван Иванович потребовал, чтобы никаких посетителей не было. Они ее утомляли. Слава Богу, что ей лучше: она уже сидит в постели и температура нормальная (Пахмусс 1996-97, № 173: 206-07).

Именно последний период – «месяцы ее умирания», по выражению Гиппиус, – является основным для интенсивной переписки Фондаминских с Рутенбергом, представленной ниже. Провал между 18 февраля 1934 г. и следующим письмом, появляющимся только через год – 15 февраля 1935 г., это время, когда Амалия Осиповна в течение 8 месяцев находилась сначала в швейцарском санатории Leysin, а затем, с начала октября, в Грассе. Спасти ее было уже невозможно, и этот предсмертный кризис стал каждодневной, бытовой формой существования в доме Фондаминских, примирив и саму Амалию Осиповну, и людей, ее окружавших, с неизбежностью стремительно приближавшегося конца. В причудливой смене робкой и ненадолго вспыхивавшей надежды и вынужденного подчинения неизбежному прошли несколько последних лет ее жизни.

Смерть Амалии, наступившая 6 июня 1935 г., больно ударила по людям, близко ее знавшим.

Ее смерть, ее похороны, письма ее мужа и его революционного друга <Зензинова> – очень поучительны и поразительны, – писал друживший с Амалией Д.В. Философов польской писательнице Марии Домбровской (письмо от 6 июля 1935 г.). – <…> Сейчас пытаюсь писать о Пил<судском>13 (воспоминания) и об Amalii. Но просто нет физических сил, ничего не выходит (Дюррант 1993: 77).

Т.И. Манухина в недатированном письме к Буниной следующим образом описывала проводы Амалии, упоминая, между прочим, ощутимые иудео-христианские шероховатости этого события:

О смерти Амалии Осиповны, Вы, наверно, все уже знаете. Как-то трудно о ней говорить. Была служба у Матери Марии (в церкви при общежитии). Отец Булгаков составил, с разрешения митрополита, нечто вроде панихиды. Говорят, было утомительно долго (1 Уг часа), и в жару все замучились, а о. Булгаков в «слове» уж очень подчеркивал православное великодушие и что «все евреи спасутся…» Кажется, не всем это понравилось (Пахмусс 1996-97, № 174: 201).

О смерти Амалии близкие ей люди вспоминали годы спустя: М.С. Цетлин 7 мая 1937 г. писала мужу из Виши в Лондон:

Сегодня утром я перечла стихотворение Галины об Амалии бедной, и мне стало страшно грустно14.

Мария Самойловна имела в виду стихотворение Г. Кузнецовой, напечатнное в «Современных записках» (1937. № 63. С. 163) с посвящением А<малии> О<сиповне> Ф<ондаминской>:

После смерти Амалии из посвященных ей очерков и стихов сложилась целая книга «Памяти Амалии Осиповны Фондаминской», в которой приняли участие близкие друзья15: 3. Гиппиус16, Д. Мережковский, Ф. Степун, В. Сирин (Набоков)17, Мих. Цетлин, В. Зензинов, сестра милосердия А. Яшвиль, ухаживавшая раньше за матерью Фондаминской, и Л. Жилле (L. Gillet)18. Казалось бы, личность, не ставшая исторической, – не политический деятель, не модная писательница, не кто другой, прославившийся на общественной или культурной ниве, Амалия Осиповна заслужила от современников необыкновенный почет и уважение. Узнав о ее смерти, В.Н. Бунина 8 июня записала в свой дневник:

Я совершенно потеряла вкус записывать. Чувствую себя ужасно. Вчерашнее известие о смерти Амалии было последней каплей (Устами Буниных 1977-82, III: 14).

В каком-то смысле на эту загадку ответил философ Ф.А. Степун, писавший об Амалии:

Не будучи ни мыслителем, ни художником, Амалия была глубоко задуманным и прекрасно исполненным художественным произведением. Этим и объясняется то, что Амалия прожила свою жизнь по крайней мере в уровень с теми многими большими людьми, которые ее окружали и перед нею преклонялись (Степун 1937: 67).

Тем самым в значительной мере объясняется и оправдывается присутствие «незнаменито знаменитой» Амалии Фондаминской в истории русской эмиграции.

Одним из тех, кто в эти годы был ей по-особенному близок – не в пространственном, поскольку их разделяли тысячи километров, а в глубоко духовном смысле, – оказался Рутенберг. Дружба Рутенберга с Фондаминскими, насчитывающая к тому времени около тридцати лет, не нуждалась в каких-либо дополнительных доказательствах. Еще одним ее испытанием на прочность стала болезнь Амалии Осиповны, которая, помимо громадного мужества, морального напряжения и физической стойкости, потребовала значительных материальных затрат. Фондаминские, которые сами являлись меценатами и финансовыми источниками многих социальных и культурных проектов и инициатив для русских беженцев, оказались в этом случае в ситуации просителей, ибо денег катастрофически не хватало.

Как свидетельствуют публикуемые ниже письма, на деньги Рутенберга (специально выделенный им «фонд») должна была оплачиваться помощь тех, кто ухаживал за Амалией Осиповной, хотя многие делали это бескорыстно, из чувства любви и уважения к ней. В письме к Рутенбергу от 9 февраля 1935 г. Зензинов писал (RA):