Читать онлайн ««Гнуснейшие из гнусных». Записки адъютанта генерала Андерса». Страница 96

Прокурор по существу меня не обвинял, ему нечего было сказать. Зато буквально в нескольких предложениях облил меня потоком самой отборной ругани.

Защитник также ничего не сказал. Он лишь смотрел на Хааса и весь дрожал, боясь сболтнуть что-нибудь такое, что могло бы вызвать неприятности.

Суд удалился на совещание. Вернулся через десять минут и объявил, что за нарушение воинской дисциплины и желание подорвать авторитет командира приговаривает меня к трем годам тюремного заключения. Но поскольку на первом заседании я получил полтора года, а теперь три, то в общей сложности суд определяет мне меру наказания в три года тюрьмы.

Раз речь зашла о тюрьме, скажу несколько слов и о существовавших там порядках, дабы читатель не оставался в неведении относительно действительного положения вещей.

Избиение заключенных считалось явлением нормальным и во всех случаях применялось как средство «воспитательное». Били так, что иногда забивали насмерть.

Так, например, было с уланом Морозом, которого били палками в течение нескольких дней. Ежедневно из его камеры до нас доносились крики, а временами прямо-таки душераздирающие вопли истязуемой жертвы. Отчетливо слышны были и удары палок. Как потом стало известно, его избивали так, что в результате у бедняги вытек глаз, а на теле не осталось живого места. Под ударами палок он скончался, а палачи преспокойно повесили его в той же камере, объявив, что улан Мороз покончил жизнь самоубийством.

Тем временем англичане, которым надоело наблюдать за происходящими у нас различными трениями, издали приказ о реорганизации Польской армии на Ближнем Востоке. Было решено создать из нее один полностью укомплектованный корпус, который надлежало перебросить ближе к району боевых действий.

После удачно проведенного инспектирования и менее удачной реорганизации армии, когда пришлось ликвидировать 6-ю и 7-ю дивизии, чтобы пополнить 3-ю и 5-ю, наконец был определен состав корпуса. В него включались: 3-я Карпатская дивизия, 5-я дивизия, танковая бригада и корпусные части. Командиром этого корпуса стал Андерс. Другие имевшиеся формирования различных родов войск пока оставлялись в Египте, где на их базе предстояло создать еще один корпус, командиром которого был назначен Токаржевский. Таким образом, два генерала, из которых каждый претендовал на пост Верховного Главнокомандующего и хотел любой ценой устранить своего соперника, пошли на компромисс. Правда, не обошлось без известных трений и столкновений между Андерсом и Соснковским, особенно по вопросам реорганизации войск, но в конечном счете Андерсу, несмотря на все его возражения, пришлось уступить именно в том, с чем он никогда не хотел согласиться, — в вопросе создания двух корпусов.

Лишь теперь оба соперника стали показывать, на что они способны. Токаржевский стремился иметь возможно больше людей, чтобы доказать необходимость существования корпуса, поэтому не давал никакого пополнения Андерсу, который крайне нуждался в свежих силах, поскольку его части таяли в сражениях на территории Италии. Кроме того, Токаржевский при помощи своих дружков из легионов старался, как мог, подорвать личные позиции Андерса. Андерс по установившейся привычке жаловался на Токаржевского как на нелояльного офицера. Вряд ли возможно предугадать, кто в конечном счете вышел бы победителем в этих закулисных интригах. Чаша весов колебалась, хотя следует признать, что положение Андерса постепенно становилось все более трудным и даже существовала вероятность, что он проиграет в борьбе с Токаржевским.

В числе прочих неприятных обстоятельств положение Андерса осложняло и мое дело, внешне будто бы законченное, но фактически до конца не доведенное. Опасаясь, как бы оно опять не всплыло, Андерс стремился любыми способами избавиться от меня. С этой целью он прислал ко мне из Италии своего секретаря капрала Строньского.

Строньский прилетел для встречи со мною в начале мая 1944 года. Обычно все мои разговоры с навещавшими меня людьми происходили при свидетелях из числа тюремного персонала. Ими являлись либо начальник тюрьмы капитан Мизиняк, либо надзиратель старший сержант Загерский, либо — в крайне редких случаях — еще кто-либо.

Разговор же с капралом Строньским происходил без свидетелей и продолжался около полутора часов. Строньский заявил мне, что все происшедшее следует считать неприятным недоразумением, которое можно в любой момент исправить. Он сказал, что я могу покинуть тюрьму и он это оформит буквально в течение нескольких дней, но, конечно, если я соглашусь выполнить некоторые условия, в частности переменить фамилию и вернуться в армию рядовым. Через несколько недель мне восстановят звание и все вновь войдет в прежнюю колею. Я поинтересовался, зачем же мне менять фамилию, и услышал в ответ, что это необходимо, ибо как Климковский я хорошо известен в корпусе и это могло бы осложнить мне жизнь и вызвать ненужные разговоры.

Тогда я спросил своего собеседника в упор, не является ли это еще одним из способов, имеющих целью ликвидировать меня.

Застигнутый моим вопросом врасплох, Строньский, не задумываясь, спросил: «Откуда ты об этом знаешь?» — но сразу же спохватился, что брякнул глупость, и начал затушевывать свой промах.

И на этот раз Андерс для осуществления своих подлых намерений воспользовался услугами не слишком умного эмиссара. После еще нескольких незначительных фраз Строньский ушел.

А между тем и к нам за решетку доходили вести с воли.

В конце июля 1944 года президент Рачкевич вызвал телеграммой Соснковского в Лондон, так как предстояло принять некоторые решения, в частности в связи с восстанием[78], Соснковский ответил, что не может покинуть Италию, поскольку обязан закончить инспекцию воинских частей. Лишь после того как президент вторичной телеграммой потребовал его немедленного возвращения в Лондон, Соснковский подчинился, хотя все же задержался еще на несколько дней в Неаполе, а затем в Риме. Здесь он приказал вызвать к себе военного корреспондента Здислава Бау по срочному делу. Корреспондент был уверен, что получит сообщение огромной государственной важности, тем более что знал о происходящей закулисной борьбе внутри кабинета Миколайчика. Ему было также известно содержание телеграммы Рачкевича Соснковскому (пришлось переписывать ее на машинке, когда она поступила из шифровального отдела). Словом, Бау ожидал сенсационного сообщения. Озабоченный, задыхающийся, он (как впоследствии сам мне об этом рассказывал) вбежал к верховному главнокомандующему и весь превратился в слух, чтобы не пропустить ни одного слова начальства. Верховный Главнокомандующий, сказав несколько общих слов вежливости, тихим голосом обратился к нему с такой просьбой: