Читать онлайн «Жизненный путь Христиана Раковского. Европеизм и большевизм: неоконченная дуэль». Страница 179

Последовали новые пытки, и через три недели следствие добилось очередной «победы». 29 июня Раковский признал, что он «разделял террористические установки подпольной троцкистской организации». Но видимо, во время этого допроса воля и мужество, которые всегда были присущи гордому болгарину, вновь возобладали. Раковский внезапно и решительно заявил следователю, который внес эти слова в протокол: «В своих показаниях все рассказал и более ничего заявить не имею».[1509]

Более двух месяцев после этого допросы Раковского не давали результата. По всей видимости, он отказался даже от тех частичных и двусмысленных показаний, которые у него были выбиты в июне.

В этом промежутке Раковский написал обширные «показания» под заголовком «Моя подпольная к[онтр]р[еволюционная] работа во время ссылки»,[1510] которые представляют собой, по существу дела, воспоминания о пребывании в ссылке в 1928–1934 гг. и являются изложением политических взглядов автора. Хотя и в заголовке, и в тексте его взгляды и деятельность многократно ритуально определяются как «контрреволюционные», при внимательном ознакомлении легко можно убедиться, что эти «показания» писались не для следователей, а для потомков, в расчете на то, что архивы НКВД надежно сохранят документ для непредубежденных читателей, для историков, что и произошло.

В тексте можно встретить немало фамилий лиц, участвовавших в «контрреволюционной троцкистской деятельности», но все эти упоминания таковы, что причинить вред этим людям они не могли – речь шла либо о тех, кто уже был казнен сталинским режимом, либо же излагались факты, заведомо известные тайным службам хозяина.

С чувством достоинства и гордости Раковский писал, сопровождая, как в Зазеркалье Кэрролла, соответствующие высказывания эпитетами «троцкистские», «контрреволюционные», о том, что после высылки Л. Д. Троцкого из СССР и капитуляции ряда оппозиционеров он фактически стал первым теоретиком оппозиции, осуществил громадную аналитическую работу, хотя «не делал окончательных выводов и не спешил давать свою оценку событиям».

Но в конце концов он пришел к выводу, что генеральная линия ВКП(б) привела к кризису, перерастающему в катастрофу, что неминуемо повторение «преднэповского периода» – то есть отказ от рыночных отношений, возвращение к чрезвычайщине. Раковский сделал заключение, что в стране произошел переворот, что «в характере пролетарской диктатуры и в структуре идеологии самой партии произошло полное перерождение и что, оставаясь социалистической в своей основе, поскольку земля и другие орудия и средства производства являются общественным достоянием, – пролетарская диктатура превратилась в государство сословное. Служебное сословие подменило пролетариат и трудящиеся массы».

В главе о пребывании Раковского в ссылке мы писали о вышедших из-под его пера важных документах конца 20-х – начала 30-х годов с анализом и критикой антинародного политического строя в СССР, того, что получало наименование тоталитаризма. В рассматриваемом же сейчас документе названы еще два его важных политических труда того времени – «Назад, к советской конституции, назад, к партийной программе» и «Памятка большевика-ленинца», тексты которых неизвестны до сих пор.

В своих «показаниях» Раковский рассказал и о своей работе над воспоминаниями: «Я собрал громадный исторический материал как по истории революционного движения в России и западного рабочего движения, участником которого являлся, так и по истории национального возрождения балканских стран, и стал постепенно писать мои мемуары, в которых должна была найти отражение в лицах и событиях история революционного рабочего движения целого ряда стран, и России в том числе». Можно лишь поражаться мужеству и достоинству человека, который писал эти строки в тюрьме после пыток и издевательств!

Лишь почти через семь с половиной месяцев со времени ареста узник вновь согласился дать показания. Цинично и малограмотно следователь записал: «Не давал показания (не сознавался) по политическим мотивам и малодушию».[1511]

Есть свидетельство, что Раковский стал вновь давать «признательные» показания лишь после того, как ему показали арестованную внучатую племянницу Лиляну Гевренову, пригрозив, видимо, ее уничтожить или же, наоборот, освободить при «лояльности» подследственного.

Как мы знаем, Лиляна приехала из Болгарии к Раковским для учебы в Москве. Но в январе 1937 г. ей было отказано в продлении визы на жительство (документа, который заменял для иностранцев паспорт). В связи с этим она должна была выехать на родину, но на границе, в Тирасполе, была арестована, доставлена в Москву, где начались ее хождения по мукам – допросы и издевательства в НКВД. Девушку заставляли признать, что она была связной своего дяди с заграницей, что она болгарская шпионка. Однажды, в августе 1937 г. (обратим внимание на эту дату!) в Бутырской тюрьме ее долго без всякой видимой цели водили по коридорам и другим помещениям. Когда она рассказала об этом более опытной соседке по камере, та воскликнула: «Тебя показывали Христиану Георгиевичу, и теперь будут давить на него, чтобы он признал то, что они хотят!»[1512]

4 сентября, в значительной степени сломленный, но сохранивший трезвый ум, Раковский вновь написал заявление Ежову, опять проникнутое «двоемыслием» и внутренней противоречивостью, рассчитанными на то, чтобы его показания легко могли быть сочтены недостоверными: «В момент, когда Советская родина может оказаться перед всякого рода международными осложнениями, я считаю вдвойне своим долгом и как бывшего члена коммунистической партии, и как гражданина социалистического отечества рассказать чистосердечно, полностью и целиком все, что мною было совершено».[1513]

Этот политический контекст, по существу дела, сводил на нет все дальнейшие признания. Они последовали 8 сентября, в виде показаний, написанных в камере Лефортовской тюрьмы. Вслед за этим новые «признательные показания» были написаны 9, 10, 14, 16, 17 сентября, 9, 10, 12 октября.[1514] Теперь шла речь не об участии в троцкистской террористической деятельности, а о шпионаже, что в рамках официальных представлений того времени было куда более страшным преступлением.

Вначале Раковский «покаялся» в шпионской деятельности в пользу Японии: он подписал показание, что был завербован в Токио ни более ни менее как председателем японского Красного Креста принцем Токугавой, а во второй раз – стал шпионом в пользу британской Интеллиджент сервис, которой был якобы завербован еще в конце 1924 г., будучи полномочным представителем СССР в Великобритании.