Читать онлайн «Мой XX век: счастье быть самим собой». Страница 249

Что до Л. Якименко, то в своих работах о Шолохове он был так последователен, что способность Мелехова чувствовать прекрасное, ощущение природы ставил в прямую зависимость от того, с кем в данный момент был герой. С красными – все нормально, но если оказывался в лагере «кадетов», в банде Фомина, значит, терял право и видеть поэтически мир. Между тем такая бедная трактовка вызвала и справедливые нарекания. Например, в статье доктора наук А. Метченко «Историзм и догма» (Новый мир. 1956. № 12). В этой статье, в частности, автор отмечал: «Прав молодой исследователь творчества М. Шолохова В. Петелин, критикуя некоторые последние работы о Шолохове за схематическое освещение в них функции пейзажа в «Тихом Доне»... авторы этих работ утверждают, будто в те светлые периоды, когда этот герой романа находится на правильном пути, он воспринимает величие и красоту окружающего мира... а когда он идет против народа, то и красота мира идет как-то мимо него...»

Смысл сказанного (запечатанный в традиционную литературоведческую упаковку) все-таки шире «роли пейзажа» или «функции пейзажа». В. Петелин к тому времени уже закончил кандидатскую диссертацию «Человек и народ в романах М. Шолохова», уже сложилась концепция его книги «Гуманизм Шолохова», увидевшей свет только в 1965 году, книги во многом новаторской и очень полемической. Центральной в ней я считаю главу «Два Григория Мелехова», где автор дает свое понимание центрального героя шолоховской эпопеи, противопоставляя эту трактовку утвердившимся стереотипам.

Но этому предшествовало одно памятное событие, возможно определившее судьбу Петелина – литератора, критика, писателя. Я имею в виду научную студенческую конференцию 1956 года, на которой он – аспирант последнего года обучения – выступил с докладом «О художественном методе».

Хорошо помню его тогдашнего – очень худого, курчавого, в очках с сильными линзами – баскетболиста и отличника, одновременно застенчивого и резкого в суждениях, прямодушного до наивности, остро и очень глубоко переживавшего все, что было связано с этим памятным годом – годом XX съезда КПСС. Ожидание обновления, того, что сегодня получило историческое наименование ускорения, было тогда огромным, хотя и не всеобщим. Об этом говорили и спорили мы до хрипоты на широкой балюстраде в здании МГУ на Моховой, возле гигантского бутафорского Ломоносова – Петелин, я, франтоватый, с длинными волосами, которые он постоянно откидывал назад резким движением головы, поэт Виктор Старков, худенький, с маленькими усиками под острым носом полонист Станислав Петров.

Все сходились на том, что тесные, заскорузлые рамки, предписанные социалистическому реализму, устарели и только мешают живой литературе. На устах были недавние выступления в «Новом мире» – превосходные литературные заметки Федора Абрамова «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе», дневник писателя «Об искренности в литературе» В. Померанцева, язвительная и остроумная статья М. Лифшица «Дневник Мариэтты Шагинян» и работа нашего товарища, тогда аспиранта в толстовском семинаре у Гудзия Марка Щеглова «Русский лес» Леонида Леонова».

С чем-то в этих выступлениях мы и не соглашались, возражали. Но самый дух нового, стремление проветрить затхлое помещение, где дремали литературные сторожа над эталонными слепками и химическими формулами соцреализма, не могли не увлечь. Как много дельного высказал, к примеру, Федор Абрамов, разбирая романы Г. Николаевой, Е. Мальцева, С. Бабаевского, Г. Медынского, а также критические суждения Е. Дороша, А. Макарова, Т. Трифоновой! «Несомненно многие недостатки уже не повторятся в новых произведениях и принадлежат прошлому. Но, – предупреждал он, – просто предоставить времени ликвидацию прежних заблуждений было бы неправильно. Ошибки формулировались резко, повторялись настойчиво; надо с такой же определенностью разъяснить их вред». Казалось, лакировке и аллилуйщине в литературе нашей приходит конец.

И когда к Петелину обратился староста научного студенческого общества Борис Бугров сделать на конференции доклад «О художественном методе», тот незамедлительно согласился. Затворился на два месяца в нашей «горьковке» – университетской библиотеке, обложился книгами. Он не скрывал своего запала. Считал, что приспела пора переосмыслить многие понятия в теории, критически переоценить догму. По факультету поползли слухи, научный руководитель Петелина профессор Метченко пригласил его на беседу.

Солидный ученый, несколько провинциальный (он недавно перебрался из Куйбышева), Алексей Иванович Метченко был более лектор, чем открыватель, представитель традиционной в литературоведении формации. Он ценил своего ученика и предуготовил ему спокойный и престижный академический тракт: защита диссертации, чтение лекций, должность доцента, работа над докторской. Основательно, неторопливо – и без всякой божьей искры. То, что он услышал от Петелина, даже не поразило, а, очевидно, возмутило его.

Докладчик собирался обосновать ту мысль, что вульгарный социологизм проник в теорию социалистического реализма, проел ее, как ржавчина железо, опутал догматическими цепями. Необходимо, говорил Петелин, разорвать эти цепи и освободить живое тело литературы.

Оберегая своего ученика (и не только его), Метченко настойчиво советовал Петелину отказаться от доклада, вовсе для него не обязательного. И в самом деле: зачем выпускнику-аспиранту, готовящемуся к защите диссертации, совершать теоретические экскурсы, да еще при этом лезть на рожон? «Ты встал на опасный путь, – убеждал Алексей Иванович. – Голову сломаешь. Не таким скручивали». А когда Петелин сказал, что будет выступать, и выступил, их отношения непоправимо испортились: два года после этого эпизода Метченко даже не разговаривал с ним. Так молодой ученый в итоге оказался «на улице», без всякой поддержки и протекции.

Но в жизни остается истиной, что ничто из содеянного не пропадает втуне. Кое-что важное из доклада на студенческой конференции легло в основу первой книжки В. Петелина «Метод, направление, стиль» (1963); основные положения диссертации воплотились в монографию «Гуманизм Шолохова». Эта книга была уже принципиальной для Петелина-критика: в ней обобщались наблюдения над шолоховским творчеством и образом Мелехова. «Не угождая преходящим требованиям времени, никогда не подлаживаясь к скоропортящейся моде, – заключал автор, – наш великий современник создает нетленные произведения, в которых мы с каждым новым десятилетием открываем то, чего не видели раньше. И рядом с бессмертными образами мировой литературы, обобщающими в себе тысячелетний опыт человечества – с Гамлетом, Дон-Кихотом, Фаустом, – мы вправе поставить уже сегодня гениальный художественный монолит – русского человека Григория Мелехова».