Читать онлайн «Подлинная жизнь мадемуазель Башкирцевой». Страница 73

украшениями. Но поезжайте в Рим и посмотрите, как садится солнце за купол, и все эти

удивительные мелочи, все эти резные камни, готические и арабские двери, все эти мелкие

и хрупкие чудеса с их надменным характером - все это спадет, как чешуя, и покажется вам

детскими украшениями”. (Запись от 14 октября 1881 года.)

Она, разумеется, немного ошибается, собору уже шесть с половиной веков, он заложен в

1227 году на месте мечети, хотя, как и все готические соборы, разрастался и достраивался

в последующие века. Все это может по-настоящему нравиться, только если ты не видел

Рима. После Рима ни что не может потрясти ее сердце.

Возвратившись в Мадрид, они наконец посещают близ города знаменитый Эскориал, как

его называют, “восьмое чудо света”. Сколько таких “чудес света” разбросано по всему

миру! Построенный в шестнадцатом веке Хуаном де Эррера, дворец-монастырь короля

Филиппа II, считается одним из высших достижений архитектуры классицизма. Однако

архитектор учел и особенности испано-мавританской архитектуры, украсив дворец

угловыми башнями и шпилями, неприступными стенами, характерными для крепостей-

алькасаров, внутренними двориками с водоемами. Дворец Эскориал положил начало

новому стилю архитектуры в Испании, названному по имени архитектора эрререско.

Нельзя удержаться, чтобы не привести описание этого дворца, оставленное нам Марией

Башкирцевой, тем более, что эти страницы дневника в последнем по времени издании

Захарова подверглись сокращению, как и описание собора в Толедо.

“Я провела день в Эскориале... Наконец я видела, как во сне эту огромную глыбу гранита, мрачную, печальную, величественную. Я нахожу это великолепным; эта величественная

грусть очаровательна. Дворец напоминает по форме жаровню св. Лаврентия, что придает

ему отчасти вид казарм, извините за выражение; но он стоит среди выжженной местности, мрачной, волнообразной и производит глубокое впечатление своими гранитными стенами, толщиной в парижский дом, своими монастырями, колоннами, галереями, террасами,

дворами... Мы в королевских покоях, отделанных некрасивыми и слишком яркими обоями; впрочем, кабинет короля - прелесть; там есть двери с деревянными инкрустациями и с

украшениями из полированного железа и чистого золота; одна гостиная, обитая парчой, тоже прелестна. Какой контраст с комнатой Филиппа II! Этот тиран жил в голой и бедной

келье, выходящей в низкую мраморную часовню, которая, в свою очередь, сообщается с

церковью. Ему виден был из постели алтарь, и он мог в постели слушать мессу. Я не могу

припомнить все залы, лестницы, монастыри, по которым нас водили - так это огромно. А

длинные галереи с огромными окнами, с закрытыми ставнями, с массивными и мало

отделанными дверьми!

Неужели я могу предпочитать этому мрачному величию красивые безделушки! Какая

своеобразность, простота - это далеко от нагроможденных друг на друга украшений в

Толедо”. (Запись от 15 октября 1881 года.)

Она продолжает бродить по Мадриду в сопровождении проводника Эскобара, вновь

посещает бой быков и начинает входить во вкус этого представления. Она находит в нем

прекрасную и величественную сторону, воспринимая бой быков, как видение из

древности, которую она так любит. За обедом Мария разрезает дыню с таким чувством, как будто втыкает копье в быка.

Через несколько дней они с тетей уезжают в древние центры Андалусии: Кордову,

Севилью и Гренаду.

В Кордове они будут всего два-три часа. По приезде тетя Надин немедленно начинает

ныть, что смотреть в этом городишке нечего, что проводник нарочно водит их долго, чтобы они опоздали на поезд, что нельзя Мусе ходить пешком.

В десять минут, по словам Муси, она выводит ее из себя десять раз. Сама Муся осталась

бы тут хоть на месяц. За три часа проведенных в Кордове город произвел на нее

впечатление артистического города, в котором она бы работала с полным воодушевлением.

Потом они попадают в прославленную Севилью. И только в Севилье, она вдруг понимает, как прекрасен был Толедо и как несправедлива она была к этому городу. Вечная с ней

история, сначала недовольство, потом восхищение и почти никогда наоборот. Всегда по

первому впечатлению она отвергает посещаемые ею места, но со временем входит во вкус

и начинает ценить. Она бежит из Севильи, с ее мещанским характером, которой она

восторгается и одновременно поносит. Она видела севильский собор, по ее мнению, один

из самых красивых в мире, посетила Альказар, с его чудными садами, баню султанш. Не

надо забывать, что Севилья - это река Гвадалквивир, что Севилья - родина Дона Хуана, впервые появившегося в романе Тирсо де Молины “Севильский озорник, или Каменный

гость” в 1616 году, а затем обошедшего весь мир. Вспомните нашего Пушкина: “Каменный

гость”, “Бежит, шумит Гвадалквивир”. В конце концов есть и “Севильский цирюльник”

Россини, все это подразумевается образованным человеком, когда он посещает Севилью.

Наверное, вспоминала об этом и Мария Башкирцева, ничем, правда, не отметив в

дневнике.

Гренада производит на нее впечатление артистического города, сюжетов - пропасть, не

знаешь куда броситься. “Улицы, силуэты, виды. Становишься пейзажистом; но вдруг

появляются эти странные и интересные типы, с их яркими и гармонически-теплыми

красками” (Запись от 27 октября 1881 года.)

В Гренаде она посещает острог, где работают каторжники, как в Севилье она посетила

фабрику сигар. Там ее заинтересовали женщины, здесь - мужчины.

- Какие головы! - восклицает она при виде каторжан и добивается разрешения поработать

в остроге.

“Мой бедняга-каторжник отлично позировал целый день; но так как я сделала голову в

натуральную величину и набросала руки в один день (великий гений!), я не передала так

хорошо, как обыкновенно, удивительно плутоватый характер этого человека”.

(Запись от 28 октября 1881 года.)

“Великий гений!”, “ Не так хорошо, как обыкновенно...” - терминология воистину

современная, и сто двадцать лет назад молодые люди самозабвенно величали самих себе

“гениями”. Такая самовлюбленность в сочетании с самоанализом могли принести в

будущем неплохие плоды.

Жаль, что мы не можем проверить, насколько ее восторги соответствуют истинному

положению вещей. “Голова каторжника” находилась в собрании Государственного