Читать онлайн «Сборник "Чистая фэнтези"». Страница 190

Гроссмейстер Эфраим плеснул в тарель киселя. При помощи двузубой вилочки, ножичка и пристального взгляда кисель вспух, затрепыхался и быстро превратился в крошечного големчика, неприятно похожего на Фернана Тэрца.

Лжестряпчий сделал вид, что такое внимание гросса ему льстит.

— И без брачного венца, и без мамки, без отца, — немилосердно фальшивя, мурлыкал старец под нос, — без кроватки и без свечек у нас вышел человечек…

Горка соли, горка перца и лужица яблочного уксуса зашевелились, шустро лавируя меж посудой, вскарабкались на тарель и окружили големчика тремя его точными подобиями: черным, белым и желтоватым.

— Умбра, номен, канденция… Чудненько! Теперь наш маленький дружок после трудной и продолжительной жизни изволили сыграть в ларчик…

Кисельный големчик упал на спину, брыкнул ножками и замер.

— Закопали его, надпись написали…

Эфраим завалил «дружка» холмиком из гречневой каши, позаимствовав ее у малефика, и набросил сверху простенький морок. Не мудрствуя лукаво, он воспроизвел картину со знакомого панно: кладбищенская стена, правда без любопытных деда и внука, за стеной — могилки, надгробия, оградки… «Очень мило», — оценила вигилла, наблюдая, как из черной «тени» начинает сыпаться перчик, из белого «имени» — кристаллики соли, а желтенькое «сияние» неприлично мочится под кубок стряпчего тоненькой струйкой.

— Внимание! — Эфраим торжествующе воздел к потолку указующий перст. — Объект скончался, и «спутники» мало-помалу начинают разрушаться. Но не сразу! Судьба физического тела еще сильна в тени, обеспечивая определенную сохранность. Память близких и знакомых успешно поддерживает существование имени, а остаточные эманации духа обеспечивают робкое сияние — так тлеют угли погасшего костра. Рассматриваем первый случай: наш объект встает в виде упыря вульгарис…

Слова не расходились у Фроси с действием: холмик гречки зашевелился, и оттуда выполз големчик, приобретя вполне зверский вид. Он попытался цапнуть лжестряпчего за палец, но промахнулся и затих. Тэрц отгородился от кисельного монстра салфеткой и вздохнул с облегчением. В то же время среди «спутников» началось движение. Уксусное «сияние» почти целиком стекло на стол, черная «тень» приблизилась к упырю вплотную, а белое «имя» колебалось, словно выбирая: рассыпаться или, напротив, уплотниться.

— Итак, коллеги! Комплекс внешних обстоятельств: горбатый вяз, фаза луны, угол падения лунного луча, захоронение на чужбине — все это привело к неестественному возбуждению одного из угасающих «спутников». Тень усилилась! А в тени, как мы уже выяснили, кроется судьба физического тела. Поэтому наш упырчик — практически сплошное тело! Голодное, злое, тупое… Дикий зверь, не побоюсь этого слова! Дух на исходе, поэтому большей частью упырь спит в могилке, сберегая жалкие крохи «сияния» для периодов активности, для охоты, — а имя, как концентрат личности, находится в постоянной опасности распада. Упырчик жаждет мяса, крови, поскольку такой рацион идеален для поддержки имени! В «номене» расположены корни личностной памяти, без памяти упырю плохо, он цепляется за воспоминания о себе-бывшем, боясь стать абсолютным телом, жрущим и спящим, — а значит, еще крови! еще мяса!..

Анри огляделась. Нет, никто в едальне не заинтересовался возбужденно ораторствующим гроссом. Дрейгуры мирно подкреплялись, сменяя друг друга за дальними столами; редкие некроманты из числа обитателей Чуриха и вовсе не обращали на Фросю никакого внимания. Похоже, демонстрации такого рода были здесь обычным явлением. Ну и хорошо, потому что у малефика разгорелись глаза — коллегу Андреа сейчас от гроссмейстера за уши не оттащишь.

А ведь гросс, подруга, не ради аплодисментов публики речь толкает. Он искренне хочет, чтобы слушатели поняли, вникли… К совместному эксперименту готовит?

Пожалуй.

— Вот второй пример, — отобрав у вигиллы недоеденную фасоль и кусочек шницеля, Эфраим ловко соорудил развалины замка. — Не упырь, но призрак. Ходит по ночам, стенает, требует мести за коварное убийство…

Големчик потерял упыриный облик, став зыбким и просвечивающим, как листок бумаги перед свечой. Он вскарабкался на руины, принял величественную позу и заголосил тоненьким фальцетом, похожим на комариный писк. Из писка временами пробивалось: «О-о, ужас!… о-о, помни обо мне!..» — чтобы снова скатиться в невнятицу.

— В данном случае мы также имеем ряд внешних влияний — насильственная смерть, привязанность к месту, проклятие или страсть-доминанта, — приведших к неестественному возбуждению духа. Тень распалась, призраку земная плотскость ни к чему, вполне достаточно эфирного подобия… А дух все стенает, терроризируя окружающих, с единственной целью: поддержка угасающего «имени»! Для него чужая память, верней, эрзац-память в виде слухов, сплетен и легенд — как мясо для упыря. Помнят, следовательно, существую!..

Големчик утомился стенать и грустно присел на край тарели. Рядом топталась его желтенькая копия, маня пальцем белую и презрительно фыркая в сторону черной горки перца.

— Третий случай, то есть активизация посмертного имени, элементарен и в иллюстрациях не нуждается, — подвел итог раскрасневшийся Фрося. Если бы великому скульптору Джерому Лустрелли понадобилась модель для статуи Мыслителя Счастливого, открывающей композицию «Врата ада», гросс подошел бы идеально. — Это одержимость! Тот уникальный вид одержимости, который даже опытные экзорцисты трактуют как помешательство. Тень распалась, и физический облик невосстановим. Дух иссяк, и явление призрака исключено. Но имя! сохранившееся имя! мощное в силу былых подвигов, или славы, или народной памяти… Процветая и после смерти объекта, оно завладевает рассудком постороннего человека. Жертва отныне считает себя Нихоном Седовласцем или Адольфом Пельцером, присваивает факты чужой биографии, меняет образ жизни… «Номен»-паразит частично возбуждает распавшуюся структуру двух прежних партнеров: одержимый именем становится внешне похож на выбранный идеал, дух одержимца усиливается вторичными эманациями духа идеала… М-м… Коллеги, вам не кажется, что я увлекся?

— Что вы! Ни капельки! — ответил малефик.

— Кажется, — ответила вигилла.

— А вы любой кисель оживить можете? — спросил лже-стряпчий. — Или только овсянку?

Гроссмейстер Эфраим встал из-за стола.

— Тогда будем считать завтрак оконченным, и пойдем поработаем! — бодро возгласил он.