Читать онлайн «Скрытые лики войны. Документы, воспоминания, дневники». Страница 41

Это была весьма трудоемкая и даже изнурительная работа. Ее продуктивности способствовала и обстановка, когда до конца сентября ребят ничем не напрягали, кроме режима, распорядка дня и строевых занятий. Они больше отдыхали и набирали вес. Даже в поезде на пути в Германию, в Гемфурт, мне удалось продолжить изучение ребят. А переезд подростков из-под Минска в Гемфурт был осуществлен по приказу штаба абверкоманды в связи с тем, что Смоленск в конце сентября немцы вынуждены были оставить и Красная Армия начала наступление на Оршу и Витебск.

Теперь, когда я ближе познакомился с подростками, стал сильно сомневаться, что, как только они узнают, для чего мобилизованы, согласятся выполнять диверсионные задания. Да, на словах они будут заверять немцев о готовности их выполнить, а в действительности делать это едва ли будут. У них для этого нет ни цели, ни мотивов. А немцы уже слишком себя дискредитировали в их глазах. У подростков еще сохраняются узы семейного и детдомовского воспитания, преданность родителям, вся та ценностная ориентация, заложенная еще в детстве и детдоме. Почти все они провели детство в крепких трудовых семьях. В беседах они говорили с уважением о родителях и дорожили памятью о них. У всех у них чувствовалось самоуважение, они не утратили еще связь с семьями, с малой родиной и даже с детским домом. Ну разве забыли братья Анатолий и Василий Шпаковы, как с началом войны с гордостью провожали в Красную Армию отца Ивана Осиповича, а сами вместе с матерью и двумя старшими братьями ушли в лес, к партизанам.

В беседе с пятнадцатилетним Сашей Строгановым, уроженцем Смоленской области, я узнал, что родился он в деревне Осиновики в дружной крестьянской семье, а с началом оккупации в 1942 году вместе с отцом и двумя старшими братьями Михаилом и Владимиром ушел в партизанский отряд «Суворов». В июне брат Михаил в бою с карателями погиб, а мать расстреляли немцы. После этого отец, брат Владимир и Саша с разрешения командира отряда решили перейти линию фронта на сторону войск Красной Армии. Но попали в окружение. В бою погибли отец и Владимир, а Саша уцелел и вернулся назад, к партизанам. Но отряда не нашел и тогда направился в свою деревню. По дороге был задержан и вместе с военнопленными красноармейцами отправлен в Белоруссию, под Оршу, в лагерь. Из лагеря бежал, но был пойман, избит и полуживым доставлен в детский дом.

— Ну а в детдоме как жилось? — спросил я.

— В детдоме меня выходили, — отвечал Саша. — Я там окреп, стал учиться, работал в подсобном хозяйстве. Жили дружно, особо не голодали, да и партизаны продукты подбрасывали.

— А здесь, у нас, как ты себя чувствуешь? — поинтересовался я.

— А здесь ничего, ребят много знакомых, друзей. Кормят сытно, не обижают, только к немецкой форме никак не привыкну.

— А родных-то помнишь?

— Ну а как же? Они были добрые, работящие. Холили меня…

Среди набранных подростков были и такие, которые по разным причинам рано лишились родителей, длительное время воспитывались в детском доме и считали его родным, относились к нему с глубоким уважением и доброй памятью. К примеру, Гриша Нурецкий — рано остался сиротой и в течение семи лет воспитывался в детдоме, а Плесенцов Витя с трех месяцев остался без родителей и до войны прожил у тети в Смоленске, когда же немцы выселили ее из квартиры, она поместила Виктора в детский дом.

Особенно тронула меня судьба шестнадцатилетнего Вани Замотаева, крепенького, умного и расторопного подростка. В беседе со мной он рассказал:

— Родился в селе Надеждинка Воронежской области в семье механизатора. Мама запомнилась мне доброй и ласковой, но она сильно болела. И когда мне исполнилось пять лет, умерла. А отец был гулёна, шлялся по девкам, женился на другой женщине и уехал куда-то на Дальний Восток, а меня отдал жить к старенькой бабушке. Она, помню, тогда сказала отцу: «Ну, вот Иван родился и отцу не пригодился». Она была мудрая и строгая, любила ходить в церковь и всегда брала меня с собой. Мне нравилось бывать в церкви, все там было красиво, я с удовольствием слушал церковное песнопение, легко вдыхал благовонье трав. Все прихожане были вежливые, степенные и добрые. Я рано научился читать и с помощью бабушки одолел старославянское Евангелие. В шесть лет она отдала меня в школу и следила за моей учебой, одновременно нагружая работой по хозяйству. При этом всегда наставляла: «Делай все, Ваня, споро, с умом и талантом — как Боженька велит». Но на третий год моей жизни у бабушки она занедужила, с кровати уже не вставала. Я кормил ее, поил настоем трав. Все заботы по хозяйству теперь легли на меня. Бабушка не поправлялась и все говорила: «Время не дремя, пришла пора уходить к Боженьке». Перед кончиной она завещала: «Будь, внучек, добрым, будешь и счастливым». И рассказала христианскую притчу: «Когда Бог создал человека, у него в руках оставался комок глины. Бог оглядел человека и остался доволен своим творением. Тогда Бог спрашивает у человека: «Чего еще тебе не хватает?» Человек отвечает: «Создатель, дай мне счастья, его у меня нет». И тогда Бог вложил в ладони человека оставшийся комок глины и сказал: «Вот твое счастье, твори его сам!» Так что каждый Божий человек, Ванюша, — кузнец своего счастья!»

Когда бабушка преставилась, мой двоюродный брат Ефим Замотаев с моего согласия отвез меня в Минск и поместил на воспитание в детский приемник имени Кирова. Затем был детский дом в городе Борисове, а оттуда меня перевели в детский санаторий «Астрожицкий городок» под Минском, который с началом войны сделали детским домом. Отсюда меня вместе с другими ребятами мобилизовали. За эти пять лет пребывания в детских домах я закончил пять классов и стал пионервожатым.

Я слушал Ваню с волнением, потом поинтересовался:

— Скажи, как тебе жилось в детдоме и чему ты там научился?

Ваня вздохнул:

— Всяко бывало: и холодно и голодно, но жили дружно и интересно. А научили меня там жить и дружить с непохожими людьми.

— Вот мы с тобой непохожие, как ты думаешь, могли бы мы дружить? — спросил я.

Ваня задумался, затем улыбнулся:

— Я вас не понимаю, как мы можем дружить? Вы немецкий офицер, а я ваш подчиненный воспитанник, русский пацан, насильно мобилизованный в немецкую армию, хотя говорили, что берут в Русскую освободительную армию. Разве может быть между нами дружба?

— Все так, Ваня, но я тоже русский, крещеный, волею судьбы, как и ты, ношу эту мышиную шкуру немецкого мундира. Кроме тебя под моей командой находится еще семьдесят пацанов, разных по уму, характеру и прошлой жизни. Сейчас мы едем в Германию, в Гемфурт, где вас будут воспитывать и обучать военным дисциплинам. Там пробудем несколько месяцев. Скажи: на этот срок нужна какая-то организация, порядок, дисциплина не только на занятиях, но и в свободное время?