Читать онлайн «Здесь шумят чужие города, или Великий эксперимент негативной селекции». Страница 107

Я не могу утверждать, что отношения Ланского с его покровителем и покупателем Дютийелем были радужными. Подруга Ланского, художница Екатерина Зубченко, вспоминает ныне, что и Дютийель, и Дюбур «обирали» художников и богатели, что художники не испытывали к ним чрезмерной благодарности. Что ж, допускаю, что именно так и было. Первым богатеет маршан, а не художник. Впрочем, и Ланскому удалось купить какой-то замок в Тарне, так что лучше иметь маршанов-поклонников и покупателей, чем ничего не иметь.

…Когда лет двадцать спустя после их встречи с Никола де Сталем Ланского спросили (во время радиопередачи, посвященной памяти де Сталя), в чем он видит разгадку живописи Сталя и его главную проблему, Ланской сказал, что это разгадка проблемы света, разрешение этой проблемы удалось его другу.

Полагают, что именно Ланской советовал де Сталю, с которым они познакомились и даже подружились в 1944-м, не цепляться за «геометрию» и сухой графизм, а дать волю свету, размаху, воображению, полагаясь только на свой вкус. Но де Сталь ведь и с самого начала своей деятельности-бездеятельности ждал подсказки только от своего нутра, от своего вкуса. Ему не хватало раскованности, она пришла в Париже. Он все вольнее клал краски на полотно, не довольствуясь кистью, все чаще прибегая к шпателю, к ножу-мастихину. Его подбадривали новые друзья-художники и друзья-поэты, которым он очень верил. Между прочим, как раз в ту пору вдруг оказался поэтом сын Жанин, подросток Антек. Кем еще он мог оказаться в этом мире метафор и красок?

В начале 1944 года Жанна Бюше устроила выставку абстракционистов в галерее на Монпарнасе (вход во двор, выставка без приглашений, полулегальная, почти нелегальная, но, конечно, был на ней «весь Париж» и была на ней пресса). Жанна Бюше выставила работы Кандинского и Домеля. Третьим она взяла в экспозицию де Сталя. Это было многообещающее начало для молодого художника. Впервые во Франции Никола де Сталь был выставлен на Монпарнасе (хотя бы и «вход со двора»), выставлен у самой Жанны Бюше, да еще в обществе отца абстракционизма Василия Кандинского.

Имя Кандинского теперь во Франции почти так же популярно среди образованщины, как имена Нижинского или Стравинского. Редко найдешь в Париже приемную («зал ожидания») кардиолога или дантиста, где не висела бы на стене дешевая репродукция или выставочная афиша Кандинского — что-нибудь вроде «Вокруг круга» или даже «Пестрая жизнь». Считается, вероятно, что для морального настроя пациента, ждущего своей очереди, полезно отвлечься от мыслей о будущем или докучливой боли созерцанием всех этих крючочков, капелек, бактерий и дощечек. К тому же — чисто «славянский» разгул красок, к тому же мистика и апокалиптические предчувствия. Вдобавок подобный выбор произведений намекает на высокий общеобразовательный уровень эскулапа.

Василий Васильевич Кандинский был даже среди тогдашних русских художников существом исключительным. В родной Москве он себя чувствовал так же свободно, как в почти родном баварском Мюнхене, пока оба города не лишились последнего намека на свободу и художнику не пришлось бежать в Париж, даже взять там французское подданство. Впрочем, и в престижное предместье Парижа Нейи-сюр-Сен нацисты пришли без боя, хотя вели себя там довольно сдержанно: ежели ты не еврей, можешь покуда жить и творить.

Зато в близком его сердцу баварском Мюнхене (знакомом ему еще с детских лет, из бабушкиных сказок — бабушка Кандинского была немка) уже и в 1937 году позорили нацисты Кандинского среди прочих представителей «дегенеративного искусства». С другой стороны, в 1937-то году ему и в Москве, где был Кандинский в 1920-м директором самого что ни на есть ИНХУКа и профессором МГУ, тоже не поздоровилось бы. Еще добрых полвека надо было ему ждать посмертного возвращения в Москву — в порядке первого упоминания в печати, потом выставки…

А ведь все у него начиналась так славно. С блеском окончив в 1893 году Московский университет по специальностям политической экономии и статистики, был купеческий сын Василий Кандинский оставлен при кафедре и даже написал диссертацию. И профессорское место в ученом Дерпте уже было ему приготовлено, но тут увлекся он живописью, уехал в Мюнхен и поступил в знаменитую школу Ашбе. В последующие пятнадцать лет учился Кандинский живописи, много писал об искусстве и объездил полсвета. Писал картины (то на холсте, то на стекле), писал статьи для журналов «Мира искусства», сам прошел увлечение символизмом, антропософией, югендстилем, неопримитивизмом, экспрессионизмом и русским лубком, возглавлял в Мюнхене объединение «Синий всадник», а в 1911 году (за три года до рождения Никола де Сталя) пришел к абстракционизму и написал книгу «О духовном в искусстве». Сокращенный ее вариант прислал в Петербург, где он и был в конце года зачитан на Всероссийском съезде художников Николаем Кульбиным и напечатан в материалах съезда. Оттуда и растут ноги у великого направления живописи. Слава Кандинского была в пору парижской выставки у Бюше, в 1944 году, всемирной. Жить ему, впрочем, оставалось лишь несколько месяцев.

Вот с таким человеком впервые выставлялся тридцатилетний Никола де Сталь в Париже — у Жанны Бюше. И передают, что семидесятивосьмилетний русский мэтр одобрил вкус галерейщицы, а крошечный Пикассо, увидев на выставке нового баловня судьбы, великана де Сталя, попросил взять его, Пикассо, на ручки.

На монпарнасской выставке даже купили у де Сталя сколько-то работ, но все же материальное положение его семейства оставалось тяжким. Еще и через год он послал коллекционеру Жану Андриану такую записку с пасынком: «Жан, завтра нам выключат воду и газ. Все свалилось на нас сразу, а у меня ни копейки. Дайте Антеку две тысячи франков до понедельника. Простите уж, спасибо. Никола».

Из особняка в Батиньоле им пришлось выехать. Никола снял крошечную мастерскую на знаменитой улице Кампань-Премьер (дом № 13) близ Монпарнаса, где и повернуться было негде. Друзья (старые и новые, в том числе отец Пьер Лаваль из монастыря Сольшуар) пытались найти для картин де Сталя покупателей. Жанин сообщала о муже в письме младшей сестре Никола Ольге, посланном в Ольгин монастырь: «Он пишет картины, которые выше его самого ростом, тратит 10 000 франков в месяц на краски, зарабатывает меньше 25 000 и занимает все свободное место, да я все равно перестала работать, так как едва хватает сил для отчаянной борьбы, порой очень тяжкой…».

Жанин была очень больна, измучена, да еще и надумала подарить своему любимому Никола сына. Случайно (или неслучайно) встретив на улице молоденькую Франсуазу Шапутон, дальнюю родственницу Жанин, дававшую уроки английского Антеку, Никола попросил ее зайти и посидеть с больной.