Читать онлайн «Геннадий Зюганов». Страница 80

Пытаясь ответить на второй вопрос, Геннадий Андреевич подчеркивает особенность ельцинского правления: всю систему государственной власти последовательно и небезуспешно пытаются сделать исключительно «исполнительной», лишь обеспечивающей проведение в жизнь неизвестно где и кем разработанных концепций. Реальная иерархия властей состоит не в субординации формальных органов государственной власти, не в пресловутой «исполнительной вертикали», но в четком, выверенном соотношении тех закулисных влияний, которые оказывают решающее воздействие на все области российской жизни. В этой иерархии власть физического насилия является наиболее примитивной формой, но от нее, конечно, при случае тоже не откажутся (курсив мой. — А. Ж.). Заметим, что сказано это за два с небольшим месяца до кровавых событий осени 1993-го.

«Следующую ступень в этой иерархии занимает власть экономического принуждения, которая у нас уже приобретает черты геноцида. Она способна в значительной мере программировать поведение людей путем создания определенного типа социально-экономических отношений. По сравнению с открытым насилием такая власть более гибка и эффективна, менее заметна и навязчива. Человек далеко не сразу осознает, что проблемы выживания и заранее заданные пути их решения резко ограничивают для него свободу выбора…

Высшей формой власти, без сомнения, является власть концептуальная, власть идеологического программирования, опирающаяся на технологию целенаправленного конструирования основ мировоззрения и фундаментальных ценностей личной, семейной, общественной и государственной жизни.

В ходе такого конструирования подвергаются избирательному уничтожению те стереотипы общественного сознания (идеалы), которые не вписываются в заданную программу. На их место выдвигаются новые „ценности“, сформулированные в необходимом для „конструктора“ виде, несущие заранее известный мировоззренческий код. Главной задачей такого рода власти является тщательная маскировка своих действий под „естественный“ ход событий».

Далее Зюганов останавливается на анализе технологий, применяемых для разрушения России:

«В области идеологической — это: уничтожение наших духовных корней, разрыв российской исторической традиции, дискредитация общепринятых государственных, религиозных, нравственных и иных мировоззренческих ценностей, всемерное внедрение индивидуализма, пропаганда западной масскультуры, национальное обезличивание, ставка на разжигание вражды, человеческих страстей и пороков. Конечная цель ясна и определенна — уничтожение нашего национального самосознания.

В области политической, при всем многообразии конкретных форм, на современном уровне реализуется древний как мир лозунг: „Разделяй и властвуй!“ В области экономической целью является интегрирование хозяйства страны в глобальную экономическую систему — в качестве периферийной структуры, не способной к самостоятельному существованию. Способы широко известны (из них и не делают секрета): дробление единого народно-хозяйственного комплекса, денационализация имущества, ориентация на приоритетное развитие сырьевых отраслей, удушение высокотехнологических производств, фундаментальной науки.

Что мы можем противопоставить разрушителям России?

В области идеологической. Четкое, ясное и детальное осознание своей общенациональной сверхзадачи. На протяжении многих столетий Россия сознавала себя предназначенной для того, чтобы явить миру сокровища человеческого духа, реализованные в личной жизни и семейном укладе, общественном устройстве и государственной, державной форме. В течение долгих веков эта идея принимала разнообразные мировоззренческие, религиозные и идеологические формы. Она вдохновляла творцов вселенской формулы „Москва — третий Рим“, окрашенной в суровые, мужественные, аскетические тона русского православия. Она же, облеченная чеканным триединством российского имперского лозунга „Православие, самодержавие, народность“, собирала под величественные своды русской государственности „двунадесять языков“, составивших единую семью российских народов.

Ею вдохновлялись борцы за народное счастье, а после Октября ее животворящее дыхание сохранило народную душу вопреки потугам идеологов „перманентной революции“ — циничных космополитов, рассматривавших Россию как плацдарм для разжигания мирового пожара. Она помогла нам пережить тяжелейшие времена холода и голода, разрухи, враждебного международного окружения, одержать славную победу в кровопролитнейшей войне, воссоздать великую державу, на развалинах которой пирует сегодня воронье ренегатов, предателей и откровенных русофобов.

…Восстановив русскую идею во всем ее историческом величии и духовной притягательности, обогатив ее нашим недавним трагическим и героическим опытом, анализом причин нынешней смуты, сотрясающей в конвульсиях многострадальную страну, мы сможем, наконец, гармонично соединить искусственно расчлененное историческое Отечество, уврачевать болезни, расколы и язвы национального самосознания…»

Это статья, по сути, представляет собой четко систематизированные тезисы, которые впоследствии в научных работах и публицистических статьях Зюганова будут развернуты в целостную мировоззренческую концепцию, оказавшую огромное влияние на идеологию и характер деятельности возрожденной Компартии — КПРФ. Постановка русского вопроса обнаруживала не только главную болевую точку России, но и выявляла неприемлемость, пагубность рецептов, состряпанных для нее либералами-западниками. Поэтому неудивительно, что «демократы» обрушились на Зюганова с обвинениями в национализме, ксенофобии, разжигании темных страстей, пытались запугать обывателя «красно-коричневой» угрозой, которую якобы несла в себе КПРФ. С другой стороны, взгляды лидера коммунистов не укладывались в сознание преемников традиционных, догматических трактовок марксизма, возобладавших в советское время и фактически обезоруживших партию перед вызовами новой эпохи. Ревнителям «чистоты» коммунистической идеологии в политической линии Зюганова и его единомышленников виделся отказ от принципов пролетарского интернационализма, недопустимый «симбиоз» идей государственного патриотизма с идеологией «классического» большевизма.

Неспособность или нежелание рассматривать патриотическое и интернациональное в их диалектическом единстве, более того, стремление противопоставить одно другому — явление, которое уходит своими корнями в глубь истории коммунистического движения. Подобные взгляды исповедовались сторонниками и последователями троцкистской доктрины «перманентной революции», для которых Россия была лишь кучей хвороста для разжигания мирового пожара. На смену этой самоубийственной теории довольно быстро пришла ленинская, патриотическая в своей основе, концепция построения социализма в одной, отдельно взятой стране, немыслимая без укрепления державной мощи социалистического Отечества.