Читать онлайн «Записки морского офицера, в продолжение кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина от 1805 по 1810 год». Страница 95

На третьи сутки Яшимов представлен был янычар-аге, а после и самому дею. Боясь сказаться русским, назвал он себя татарином и вследствие сей лжи принужден был вступить в гвардию дея янычаром, скоро потом сделан был чаушем и начальником небольшой крепости, в недальнем расстоянии от Алжира лежащей. Подчиненные его, имея свою шебеку, взяли христианскую бригантину, принадлежавшую далматским славянам. Яшимов, услышав понятный для него язык, обрадовался и, притворившись их не понимающим, тотчас решился освободить их и себя. На бригантине, стоявшей близ берега, был только один часовой. Русский солдат, разделявший несчастья Яшимова от самого плена, уговаривается с шкипером и людьми, и ночью, когда сам стоял на страже, не быв замечен никем, выводит их из тюрьмы и перевозит на бригантину, часовой был схвачен и связанный спрятан в трюм. Когда бригантина была под парусами, в крепости делается тревога, и как ветер был тих, алжирцы на двух лодках догоняют и хотят взять ее абордажем. Яшимов ободряет славят, рубится впереди всех, теснит нападающих и прогоняет их с судна. Алжирцы удаляются. Солдат, товарищ его и друг, был в сем случае убит, сам он получил легкую рану. Славяне, увидев несколько лодок, отваливших от берега, робеют, не слушают Яшимова и, поспешно севши на баркас, оставляют его бригантине одного; к счастью, оставался еще маленький ялик; Яшимов бросается в него, отваливает, распускает парус и, вышед из залива, держит близ берега. Турки, задержав бригантину, не рассудили гнаться за бежавшими. На другой день, когда ветер сделался Яшимову противный, он пристал в одном пустом месте и, дождавшись вечера, оставя ялик, пошел искать селения. Оное было недалеко от берега, он вошел в первый дом, выдумал причину своей раны и был принят с состраданием. Наведавшись, далеко ли Тунис и где к нему дорога, он купил тут лошадь и рано поутру пустился в путь. На четвертые сутки, не быв никем обеспокоен, благополучно достигнул тунисских границ.

В Тунисе никто не спрашивал, кто он такой и имеет ли паспорт. Пользуясь свободой и живучи по ханам[70], Яшимов скоро принужден был продать свою лошадь. Деньги, которыми успел запастись, будучи чаушем, также вышли и ему должно было помышлять о дневном пропитании. Не могши сыскать случая определиться на какой-либо христианский торговый корабль, он принужден был для куска хлеба заниматься поденной работой, сделался болен и доведен до унижения просить помощи у сострадательных людей. В таком положении ему предлагают записаться в матросы на шебеку о 16 пушках, отправлявшуюся в море. Против воли, по стечению обстоятельств сделавшись морским разбойником и боясь более всего обагрить руки в крови христиан, набожный Яшимов от глубины души втайне молил Бога избавить совесть его от сей необходимости. Искренняя его молитва была услышана; корсары, целый месяц крейсируя в море, не видали ни одного судна и наконец в пустом месте пристали к одному острову. Ужасаясь имени разбойника и не могши ничем себя успокоить, Яшимов сыскал случай ночью съехать на берег и, уклонившись от товарищей, пустился по дороге. Скоро увидел огонек, по оному пришел в хижину, где турецкая его одежда привела всех в трепет. Яшимов, чтобы успокоить их, отдал свое оружие и просил отвести его в город. Тут он узнал, что находится в Корсике.

Чрез несколько дней Яшимов представлен был коменданту крепости Бонифаччо, который, сделав ему вопрос, и несмотря, что он объявил себя русским офицером, приказал надеть на него солдатский мундир. Спустя год генерал Д. прибыл в Корсику для осмотру полков. Испугавшись такой вести и боясь быть узнанным, Яшимов переодевается в крестьянское платье, нанимает лодку и чрез пролив достигает в Сардинию. Там также не поверили, что он русский офицер, и также записали в гарнизонный полк, который употребляем был для поиску над разбойниками. 20 раз Яшимов сражался с сими отчаянными головорезами и наконец судьба его переменилась, полк его получил повеление идти в Калиари. Он тотчас явился к нашему министру г. Лизакевичу и семь лет беспрерывных бедствий, нужд и несчастий Яшимова кончились.

Несчастья кончились, но неумолимая судьба не допустила старика умереть в своем Отечестве. Яшимов был принят главнокомандующим благосклонно. Когда флот отправлялся в Архипелаг, ему должно было остаться в Корфе, дабы при первом случае ехать в Россию. Будучи вне себя от радости, однако ж, по движению благороднейшего чувства, Яшимов решился отказаться от милости адмирала и просил взять его в Архипелаг, дабы он мог заслужить его внимание и ласки. При взятии Тенедоса, в Дарданельском сражении и защищении крепости Тенедоской, Яшимов оказал отличную храбрость, деятельность и, можно сказать, искал смерти. Он во все время оставался на нашем фрегате, терпел с нами равную участь, из Лиссабона был с нами в Палермо и, наконец, из Триеста отправился сухим путем в Россию. В Лемберге, когда колонне должно было выходить, Яшимова не нашли на его квартире, искали по всему городу и не было никакого о нем слуха. Хозяин дома сказывал, что он, ночевав у него одну ночь, на другой день утром просил, как можно скорее исправить его пистолеты и, в полдень получа оные, больше не возвращался. В городе же носился слух, что один русский офицер в трактире поссорился с двумя польскими уланскими офицерами, приехавшими в отпуск из Варшавы. Итак, весьма вероятно, что несчастный Яшимов убит на поединке. В недальнем расстоянии от Родзивилова, в селении Колки, квартировал С.-Петербургский драгунский полк, я, любопытствуя знать, точно ли он служил в сем полку, нашел одного рейтара, который очень его помнил и служил 5 лет в его эскадроне.

Посланник Лизакевич посетил фрегат и после представлял капитана и офицеров королю. Его Величество имел на себе орден Андрея Первозванного; при входе нашем в приемную залу он взял со стола шляпу, сделал навстречу к нам несколько шагов и весьма милостиво удостоил каждого нескольких слов. По его повелению отпущено на фрегат 500 пудов пороху, и как оный был лучше английского, то, по прошению капитана, переменили взятый в Мальте. Порох привозили к нам тайно ночью. Сия осторожность задержала нас в скучной столице более двух недель. Кроме бульвара длиной в сто шагов, огражденного кольями, от которых давно ожидают тени, и театра весьма малого, где копоть от деревянного масла скрывала дурных актеров и заставляла зрителей выходить с головной болью, не было никаких других предметов, достойных любопытства, ниже никакого другого приятного занятия.

Приняв столько пороху, сколько можно было поместить, 15 декабря оставили Калиари. Ветер был тихий, погода прекрасная. Но лишь только вышли мы в море, то оный несколько посвежел. Сардиния начала скрываться, а Сицилия возникать из моря. Напрасно думают, что плавание морем исполнено одних бедствий, могущих и самого любопытного путешественника повергнуть в скуку и утомление. Любящий созерцать величественные, приятные, грозные и ужасные явления, должен переплыть океан, чтобы видеть их в полном великолепии и блеске. Если буря приводит в трепет, то легкий умеренный ветер и ясная погода сколько напротив представляет прелестнейших картин. Корабль рассекает тогда волны, одушевленные миллионами рыб, и воздух наполняется множеством пернатых. После долгого, беспокойного плавания, когда несколько дней и месяцев не видишь земли, что может сравниться с восторгом мореходца при внезапном оной появлении, которая, как бы для его удовольствия, представляет ему различные виды и положения. Как медленно, кажется, плывет корабль, горы и долы едва движутся, и самое нетерпение, рождая новые мысли, увеличивает удовольствия, которыми наслаждаются гораздо в высшей степени, потому единственно, что редко и непродолжительно они ему представляются. При тихом обходе нескольких высоких мысов, «вот Палермо», вскричали несколько голосов. Прелестная столица, окруженная садами, в очаровательном положении, явилась взорам нашим; забыв труды, заботы службы, каждый спешил обдумать, расположить свои занятия, и прежде, нежели бросили якорь, пошли переодеваться и готовиться ехать на берег.