Читать онлайн «Тамерлан». Страница 153

Но одна страсть, заслуживающая большого осуждения и которая приводила этого монарха к самым возмутительным поступкам, уравновешивала или даже уничтожала все его великие достоинства. Со времени Чингисхана, завоевание вселенной - есть единственная цель желаний всех азиатских монархов; но обыкновенно они слишком заняты своими удовольствиями, чтобы думать об исполнении столь странного проекта, и находят более удобным принимать только титул властелина мира; беспечность заменяет им разум. Но сильный характер Тимура и честолюбие - порок, присущий всем великим людям, увлекли этого воина на предприятие, на которое пытался один только Чингис. Итак, Тимур желал завладеть миром; это было, по его мнению, единственным способом сделать людей совершенно счастливыми. Зрелище раздоров, которые терзали государства Азии, плачевное положение народов, притесняемых безжалостными тиранами, укрепляли его в этой идее.

«Земля, - сказал он, - должна иметь только одного господина, подобно небу, которое имеет только одного Бога». «Что такое земля, - прибавил он, - и все ее жители для честолюбия одного великого государя?»

Но, чтобы не смущать своих солдат несправедливостью своих войн, он всегда ловко находил несколько поводов для нападения на мусульман, государства которых возбуждали в нем жадность. С другой стороны, фанатические предубеждения религии доставляли ему прекрасный предлог против неверных. Один из догматов мусульманской веры - осуждение тех, которые не следовали исламизму, и, как мы уже говорили, Коран повелевает вести с ними войну и обещает пальму мученичества всем мусульманам, погибающим в бою с неверными. Легко вообразить, с каким рвением стремятся к этим религиозным сражениям люди, которых ^одушевляет благочестивый энтузиазм и каково должно быть Их сожаление к врагам, которых они считают обреченными на вечный огонь!

Тимур, будучи хорошим политиком, умел воспользоваться предрассудками своих солдат; он говорил им, что единственная его цель - распространение закона ислама и искоренение еретиков; и эти благочестивые безумцы, думая, что разделяют апостольские труды своего предводителя, только удовлетворяли его чрезмерному честолюбию.

Профессор восточных языков и литературы в Пештском университете Герман Вамбери в главе XI своей книги «История Бухары» делает довольно полный очерк личности Тимура, его двора и резиденции. Из этой главы мы заимствовали следующую характеристику Тимура, придерживаясь подлинных выражений Вамбери.

Тимур был среднего роста, но крепкого сложения, которое не ослабевало до глубокой старости, несмотря на неимоверные тягости жизни, проведенной в постоянных войнах. Хотя одна нога у него и была повреждена, но хромота мало была заметна при прямом положении тела; громкий голос его далеко раздавался по окрестности среди шума битвы, и только зрение его ослабело на семидесятом его году до такой степени, что он мог увидеть испанских послов на аудиенции в Самарканде только тогда, когда их подвели к нему очень близко.

В торжественных случаях Тимур надевал широкий шелковый халат, а на голове носил длинную коническую войлочную шляпу с продолговатым рубином на верхушке, осыпанной жемчугом и драгоценными камнями. В ушах он носил большие и дорогие серьги, по монгольскому обычаю. Вообще он не пренебрегал наружными украшениями и пышностью, и это тем поразительно, что во время продолжительного своего воинственного поприща он принужден был переносить столько лишений и всегда служил образцом спартанской простоты. Выдающимися чертами его характера были строгие суфические воззрения на жизнь, внушенные ему его отцом и духовными руководителями его юности, а вместе стремления дико воинственного духа и необузданного властолюбия. Последние качества, кажется, в нем преобладали, так как он сам говорил: «только с мечом в руке можно утвердить господство». Но можно ли назвать жестоким и диким того, кто! при всеобщем грабеже и кровопролитии в Исфагани, велел своим людям щадить ту часть города, где жили ученые; того, кто с учеными Герата и Алеппо вступал в богословские диспуты и по-царски награждал мысливших не так, как он; того, кто лестью и подарками хотел привлечь к себе ученых Шамсуд-Дина, Фанари, Мухаммада Джезери и знаменитого Шейха Бохари, схваченных им при дворе противника и заведомо ожесточенных врагов своих; того, кто всегда считал самою дорогою частью добычи в какой-нибудь стране художников и искусных ремесленников; того, наконец, кто велел перевезти на вьючных животных целую библиотеку из Бруссы в Самарканд. Поэтому вдвойне ошибочно мнение тех, которые ставят Тимура наравне с Чингизом и называют его диким, своевольным тираном. Он был прежде азиатским воителем, который употреблял в дело свое победоносное оружие по обычаю своего времени; даже гнусные деяния и опустошения, в которых упрекают его враги его, были возмездием за какое-нибудь преступление, правда, слишком строгим, но всегда справедливым. В Исфагане и Ширазе он желал отмстить за кровь своих солдат, изменнически пролитую; обыватели Дамаска, старинные приверженцы Моавии, должны были, бесспорно, понести наказание за насильственную смерть фамилии Хусаина, трагический конец которой возбуждал гнев Тимура. И сколько могло быть подобных кровопролитий, или слишком яркими красками расписанных враждебной кистью, или же происшедших по причине, от нас совсем скрытой! Нельзя отрицать, что Тимур поступил в Западной Азии весьма жестоко и что многие остатки просвещения из цветущего времени ислама, пощаженные разрушительною яростью Монголов, были уничтожены потоком новых турко-татарских орд; но Тимур питал заметное пристрастие к своей родной почве и, вследствие этого, имел намерение перенести политический центр тяжести западного ислама, а вместе с ним пересадить уже одряхлевшее дерево мусульманской культуры на рыхлую почву Туркестанских степных земель. Об этом можно сожалеть, но вменять это в преступление Тимуру едва ли следует.

В этикете Тимурова двора были соединены обычаи и церемонии всех тех земель и династий, на развалинах которых он утвердил свой могущественный трон. Придворный костюм из шелка, бархата и атласа имел арабский или мусульманский покрой, между тем как придворный наряд женщин, в котором главную роль играл шаукеле (высокий головной убор), напоминал староиранско-хорезмскую моду, именно: ханши носили длинное, падавшее пышными складками, красное шелковое платье, обложенное золотыми кружевами; оно плотно обхватывало шею, было без рукавов и имело такой длинный шлейф, что его обыкновенно несли часто до пятнадцати женщин. Лицо было под покрывалом, а в путешествии смазывалось белилами, для предохранения от пыли и влияния климата. На голове они носили шапку из красного сукна, похожую на шлем, усыпанную жемчугом, Рубинами и изумрудами, с круглым зубчатым украшением на верху и спадавшими длинными перьями. Некоторые из этих перьев опускались до самых глаз для того, чтобы своим движением при походе сообщать лицу особенную прелесть. И как многочисленные женщины при дворе Тимура осыпали себя драгоценностями половины Азии и искусными изделиями ювелиров Мультана; Исфагани, Ганджи, Бруссы и Венеции, так точно и мужчины выставляли напоказ не менее ослепительную роскошь в осыпанных драгоценными камнями оружии и поясах. Баснословное богатство было заметно особенно в серебряных и золотых сосудах. Клавихо рассказывает о большом ящике, который он видел посередине палатки: плоская его крышка была окружена башенками с зеленою и голубою эмалью, множеством драгоценных камней и больших жемчужин. Отверстие этого ящика было похоже на дверь, а внутри его находился карниз, на котором стояли в ряд кубки, и над ними висели шесть золотых шаров, осыпанных жемчугом и дорогими камнями. Вплоть подле этого ящика стоял золотой стол, в одну пядь вышиною, в оправе из драгоценных камней, а на нем лежал огромный светлый изумруд; напротив него находилось золотое дерево, в форме дуба, ствол которого имел толщину ноги человека, а ветви, покрытые золотою дубовою зеленью, протягивались по всем направлениям. Вместо плодов на этом дереве висели бесчисленные рубины, изумруды, бирюза, сапфиры и чудные жемчужины; на листьях же сидели золотые птицы, эмалированные в разные цвета. Всё, что ни, предлагалась членам хаканской крови, всегда подносили на больших серебрянных подносах; все члены Тимурской фамилии принимали пищу из больших золотых чаш. Если к этому присовокупить, что при больших попойках, в которых часто тысячи принимали участие, вино почти всегда наливалось в золотые кубки, на золотых блюдах, то можно будет составить себе ясное понятие о необыкновенно блестящем и богатом содержании Тимурова двора.