Читать онлайн «Страх полета». Страница 79

— Никого, никого, никого, никого… — простонала я, крепко обхватив себя руками, как большой ребенок, кем на самом-то деле я и была. Я постаралась заставить себя уснуть. С этого дня я сама себе буду мамой, утешительницей и няней. Может, Адриан имел в виду именно это, говоря, что мне нужно дойти до самого дна своей души и вернуться обратно. Научиться выживать в своей собственной жизни. Научиться выносить свое существование. Научиться лелеять себя. Не обращаясь за помощью к докторам, любовникам, мужу, родителям.

Я усыпляла себя. Я произносила свое имя, чтобы не забыть, кто я такая: Изадора, Изадора, Изадора, Изадора… Изадора Уайт Столлерман Винг… Изадора Зельда Уайт Столлерман Винг… Бакалавр и магистр искусств, Фи Бетта Каппа[56]. Изадора Винг, начинающая талантливая поэтесса. Изадора Винг, феминистка и в будущем свободная женщина. Изадора Винг, клоун, хнычущая девчонка и дурочка. Изадора Винг, остроумная стипендиатка, экс-жена Иисуса Христа. Изадора Винг, с ее страхом полета. Изадора Винг, сексуальный провокатор с тяжелым случаем астигматизма в третьем глазу. Изадора Винг, с ненасытной дырой между ног и дырами в голове и сердце. Изадора Винг, с «гулом-голодом». Изадора Винг, мать которой хотела, чтобы ее дочь летала. Изадора Винг, мать которой заставила свою дочь приземлиться. Изадора Винг, профессиональный больной, глас избавления, чувственности, обязательности. Изадора Винг, борец с ветряными мельницами, профессиональная плакальщица, несчастливая искательница приключений…

Должно быть, я уснула. Проснувшись, я заметила, что палатку наполняет прозрачно-голубой солнечный свет, просачивающийся сквозь ткань. Адриан все еще сопел. Его рука, поросшая светлыми волосами, тяжело лежала поперек моей груди и не давала дышать. Щебетали птицы. Мы остановились на обочине где-то во Франции. На одном из перекрестков моей жизни. Что я здесь делала? Почему я лежала в этой палатке, во Франции, рядом с едва знакомым мужчиной? Почему не дома, не в своей постели рядом с мужем? Неожиданно я почувствовала прилив нежности к Беннету. Что он сейчас делал? Скучал ли по мне? Может, он меня забыл? Нашел ли он себе кого-нибудь? Какую-нибудь обычную девушку, согласную готовить завтраки и воспитывать детей. Простушку с мойки машин, из бассейна или просто с помойки. Заурядную американку из «Севентин мэгазин».

Неожиданно мне до боли захотелось оказаться этой заурядной девицей. Стать примерной маленькой женушкой, всеми воспетой американской матерью-женой, этаким талисманом из «Мадемуазель», или матроной из «Макколлз», или очаровашкой из «Космо», короче, той самой идеальной женщиной с клеймом Идеальной Домохозяйки на лбу и рекламным звоном в голове.

Вот это был бы выход! Стать как все! Самой обычной! Заурядной! Довольствоваться компромиссами, мыльными операми по телевизору, передачами типа «Можно ли спасти этот брак?» Я размечталась о том, как стану честной домохозяйкой. Воображение — как у бестолкового рекламного агента. Я в фартуке и клетчатом балахоне поджидаю мужа и детей, вездесущее телевидение тем временем расхваливает добродетели семейной жизни и американскую жену-рабыню с крошечным одурманенным мозгом.

Я вспомнила, как тоскливо и одиноко было мне прошлой ночью, и неожиданно ясный ответ пришел сам: будь как все! Стань бессловесной незаметной женой из безмолвного маленького домика — и тебе никогда больше не придется просыпаться такой одинокой на дорожной обочине посреди Франции.

Но затем мои фантастические прожекты лопнули. Лопнули, как мыльный пузырь, чем, собственно говоря, они и были. Я вспомнила все свои пробуждения в Нью-Йорке — рядом с мужем, но с таким же чувством одиночества. И все те тоскливые утренние часы, что мы с ним глазели друг на друга поверх стаканчиков апельсинового сока или кофейных чашечек. Вспомнились все прелести одиночества, отмеченные ложечками кофе, счетами из прачечной, рулонами использованной туалетной бумаги, стопками грязной посуды, разбитыми тарелками, чеками и простыми бутылками из-под виски. А в то же время все те счастливые жены, что готовили завтраки мужьям и детям, мечтали о таком вот бесшабашном побеге с любовником и ночевке в палатке непонятно где во Франции! Их умы были отравлены фантазиями. Они готовили завтраки, убирали постели, опять готовили бутерброды, затем выходили за покупками, чтобы по пути прихватить заодно и последнее жизнеописание Джекки Онассис в «Макколлз». Они постоянно мечтали сорваться с места и убежать. Они постоянно кипели от обиды. Жизни их были отравлены мечтами.

Неужели не было выхода? Неужели одиночество подстерегало повсюду? Неужели ненасыщаемость была главным свойством всякой жизни? Может, лучше признать это и не метаться больше в поисках заранее неверного ответа? Замужество не спасало от одиночества. Дети вырастали и уходили. Любовники тоже не помогали. И секс не был ключом к решению проблемы. Если ты превращаешь жизнь в хроническую болезнь, то единственным лекарством от нее будет смерть. Внезапно все стало таким очевидным. Вот я лежу в палатке, в двуспальном мешке, рядом с храпящим незнакомцем и все думаю, думаю, думаю. А что потом? Как мне жить дальше? Куда направиться?

К обеду мы были пьяны и веселы. Набрались пивом. Притормозили у придорожной фермы, чтобы купить персиков, но хозяин сказал, что продает их только ящиками, и вскоре мы отъехали, завалив ими «триумф». Огромный ящик фруктов занимал всю заднюю часть машины. Я жадно набросилась на них и обнаружила, что почти все они попорчены червячками. Я смеялась и объедала мякоть вокруг червивых мест. А косточки с оставшимися червяками выбрасывала за окно. Я была слишком пьяна, чтобы думать о червяках, или о беременности, или о замужестве, или вообще о будущем.

— Мне так хорошо! — сказала я Адриану.

— Вот это мысль, утенок. Наконец-то у тебя появилась мысль.

К вечеру, когда прошел хмель от пива, я снова впала в депрессию. Как же бесцельно мы убивали дни — куда-то ехали, что-то пили… Я даже не могла вспомнить, какой сегодня день недели. С самой Вены я не держала в руках газет. Всего лишь несколько раз принимала душ и переодевалась. Но сильнее всего меня угнетало то, что я не могу писать. Уже многие недели я не писала стихов и теперь уже сомневалась, что вообще умею это делать. Я вспомнила свою старенькую красную электрическую пишущую машинку, оставшуюся в Нью-Йорке, и внезапно острая щемящая боль пронзила меня. Ее я действительно любила! Я вполне могла себе представить, как возвращаюсь к Беннету и холю и лелею мою машинку. Ведь очень многие люди остаются вместе только «ради детей» или потому, что не могут договориться о том, кому достанется квартира.