Читать онлайн «Долг. Мемуары министра войны». Страница 75

Президент переговорил с Ольмертом 13 июля, и хотя не пожелал воспользоваться моими советами по стилю беседы, однако настоятельно рекомендовал премьер-министру «пока не вмешиваться». Ольмерт ответил, что реактор представляет собой угрозу Израилю, а дипломатии особой веры нет, даже если дипломатические усилия возглавят Соединенные Штаты. В ходе разговора президент обещал не упоминать о реакторе публично без предварительного согласия Израиля.

Все члены команды национальной безопасности встретились на следующее утро, и темой обсуждения стало поведение израильтян. Я был в ярости. Я сказал, что Ольмерт просит нашей помощи с реактором, но при этом выкручивает руки: бомбите, и все, других вариантов не предусмотрено. Если мы не подчинимся его диктату, Израиль начнет действовать самостоятельно, и мы никак не сможем ему помешать. Фактически Соединенные Штаты являются заложниками израильской политики. Если состоится тайная операция, все внимание общества будет сосредоточено на том, что совершили израильтяне, а не на действиях Сирии и Северной Кореи, которые спровоцировали подобное развитие событий. Я предупредил, что, если за нападением начнется война, Соединенные Штаты обвинят в том, что мы не «приструнили» израильтян. «Наше предложение [первый, дипломатический / политический шаг] покажется образчиком политического лицемерия, все решат, что правительство США подчиняет свои стратегические интересы желаниям слабого израильского правительства, которое уже успело развязать один конфликт в регионе [против «Хезболлы» в 2006 году], и что мы не захотели перечить израильтянам».

Я всегда поддерживал Израиль и продолжаю его поддерживать. Это, если угодно, этический и исторический императив; я верю в сильное, жизнеспособное еврейское государство с правом на самооборону. Но наши интересы не всегда совпадают, как я уже говорил, и я не готов рисковать жизненно важными американскими стратегическими интересами ради подкрепления линии «твердой руки» израильских политиков. Президент сказал, что ему понравилась «упертость» Ольмерта и что не хотелось бы принуждать премьер-министра дипломатическими инициативами или даже откровенным давлением. Райс позвонила мне поздно вечером и поделилась опасениями по поводу ситуации. Я пообещал, что попробую снова поговорить с президентом, и она сказала: «Передай ему, что это наша общая точка зрения».

Хэдли, Райс, заместитель председателя Объединенного комитета начальников штабов генерал Картрайт, Макконнелл, Хэйден, Болтен и я встретились в понедельник, 16 июня. Болтен поинтересовался, удалось ли «подтолкнуть» президента в нужном направлении насчет реактора и Израиля. Я эмоционально объяснил, что нет. Я сказал, что Буш ставит взаимоотношения с Израилем выше стратегических интересов США в Ираке и на Ближнем Востоке и контактов с другими нашими союзниками; надо наконец втолковать Ольмерту, что США сами разберутся с сирийской проблемой. Ольмерт должен понять, что на карту поставлены жизненно важные американские интересы, как я указывал ранее, и при необходимости проблема будет решена так или иначе, прежде чем Буш покинет свой пост. Я повторил свои слова – мол, Ольмерт выкручивает нам руки. Тем не менее было ясно, что вице-президент, Эллиот Абрамс из СНБ, мой коллега Эрик Эдельман, советник Конди Элиот Коэн и другие поддерживают израильскую позицию и готовы предоставить Израилю полную свободу действий. Думается, и президент склонялся к этой точке зрения, в основном потому, что с пониманием воспринял утверждения Ольмерта о сирийском реакторе как потенциальной угрозе Израилю (хотя вслух он такого никогда не произносил – во всяком случае, при мне). Не желая конфликтовать с Ольмертом, Буш тем самым встал на сторону Чейни. Не желая зажигать перед израильтянами красный свет, он фактически зажег зеленый.

Шестого сентября израильтяне нанесли по реактору авиационный удар и уничтожили комплекс. Они настаивали на сохранении в тайне факта существования реактора, уверяя – как оказалось, правильно, – что дефицит публичного внимания и разочарование из-за гибели реактора убедят Асада не предпринимать ответных мер военного характера. Но мы с Конди больше беспокоились о том, что Сирия и Северная Корея сумели осуществить свой дерзкий план в нарушение нескольких резолюций Совета Безопасности ООН и международных договоров, сумели втайне обеспечить Сирию ядерным потенциалом (вполне вероятно, что этот комплекс не единственный, что имеются и другие комплексы и лаборатории) и не заплатили за это никаким политическим ущербом. Мы не смогли использовать их гамбит в свою пользу, чтобы разорвать союз Сирии с Ираном или ввести более жесткие санкции в отношении Ирана.

Всю неделю после авиаудара сирийцы не покладая рук уничтожали разрушенный комплекс, вывозили все компрометирующее оборудование и конструкции, которые могли быть опознаны как элементы ядерного реактора. Они работали преимущественно по ночам, а днем накрывали участок брезентом, чтобы замаскировать свои действия. По настоянию израильтян мы молча наблюдали за происходящим. Наконец, в апреле 2008 года, когда израильтяне сочли, что риск сирийского возмездия существенно снизился, мы обнародовали сведения о реакторе, предоставив общественности фотографии и разведывательные данные. К тому времени всякая реальная возможность добиться широкого политического осуждения сирийцев и Северной Кореи была бесповоротно утрачена. Отсутствие сколько-нибудь явной реакции Сирии на израильский налет – аналогично отсутствию реакции Ирака на бомбардировку реактора «Осирак» Израилем в 1981 году – подкрепляло мнение тех, кто был уверен, что нападение на иранские ядерные объекты вызовет разве что «ограниченный» ответ.

В Америке этот щекотливый и трудный вопрос национальной безопасности широко обсуждался, но без каких-либо заметных последствий. Президент выслушал своих старших советников и принял жесткое, но необходимое решение на основе того, что услышал, и на основе собственных воззрений. Кстати, утечек не случилось вовсе. Я был недоволен путем, на который мы встали, но сказал Хэдли, что эта ситуация – модель принятия решений по национальной безопасности. Как ни крути, серьезную проблему удалось решить, и ни одно из опасений, которые нас преследовали, не воплотилось в реальность. Трудно критиковать успех. Но мы допустили, чтобы пушки использовали прежде дипломатии, позволили провести очередную военную «профилактику». Это заставляло меня нервничать еще сильнее из-за другой, куда более масштабной проблемы для национальной безопасности.

После свержения шаха в феврале 1979 года Исламская Республика Иран стала постоянной головной болью для всех американских президентов. События в Иране стоили Джимми Картеру переизбрания в 1980 году и чуть не довели Рональда Рейгана до импичмента в 1987 году. Каждый президент, начиная с Картера, пытался тем или иным способом достучаться до тегеранского руководства и наладить межгосударственные отношения, и каждый же был вынужден отступить, так и не добившись успеха.