Читать онлайн «Владимир Святой [3-е издание]». Страница 83

так, согласно былине о сватовстве князя Владимира, описывал былинный богатырь Дунай Иванович «ласковому князю» Владимиру его будущую невесту (меньшую дочь литовского, или, по-другому, ляховитского короля Опраксу-королевичну){312}. Наверное, примерно так же представляли себе киевляне и новую хозяйку теремного двора.

Остается сказать несколько слов о возвращении Владимира на Русь. Обычно полагают, что князь двигался привычным днепровским путем, тем, которым приплыл в Корсунь, — то есть морем до устья Днепра, а затем вверх по Днепру до Киева. Возможно, именно так возвращалась на Русь часть княжеской дружины, сопровождавшая вывезенные из Корсуни ценности. Сам же Владимир и царица Анна, судя по сведениям Жития святого Стефана Сурожского, воспользовались более длинным, кружным маршрутом: вдоль южного берега моря до Керчи, затем через Керченский пролив в Тьмуторокань, оттуда морем до устья Дона и вверх по Дону или Северскому Донцу на Русь. Этот путь также хорошо был известен русским, пользовавшимся им по крайней мере со времен Игоря Старого, — так возвращался на Русь Игорь после поражения от греков в 941 году{313}; так возвращался Святослав после победоносного хазарского похода.

Но почему Владимир отказался от более короткого днепровского пути? Скорее всего, он опасался печенегов. Памятуя об ужасном конце своего отца у днепровских порогов двадцать лет назад, Владимир решил не искушать судьбу и воспользовался более «счастливой» дорогой.

Правда, со слов летописца XVI века, мы знаем о союзе, заключенном Владимиром в Корсуни с каким-то печенежским князем Метигаем. Но Печенежская земля не была единой, и на пути из Корсуни в Киев Владимир неизбежно должен был столкнуться с другой, враждебной ему ордой. А о том, что к концу корсунского похода Владимир враждовал с печенегами, мы знаем определенно. В течение всех 90-х годов X века печенеги не прекращали нападений на Русь. И «Повесть временных лет» начинает рассказ о войнах Владимира с ними сразу же после рассказа о крещении князя в Корсуни — в той же летописной статье 988 года.

Вблизи Черной речки (Карасу) Анна, как мы уже знаем, заболела. Вероятно, сказались переживания последнего года, то истерическое состояние, в котором царевна пребывала накануне и во время своей поездки в Херсонес. Но, к счастью, все обошлось. Молитвы ли святого Стефана, покровителя Сурожа, или благотворный климат и забота окружавших ее людей помогли Анне — но она вскоре встала на ноги и смогла продолжить свой путь. В том же 989 году Владимир, Анна и сопровождавшие их лица наконец прибыли в стольный Киев{314}.

Как и подобает при возвращении князя из далекого и трудного, но завершившегося славной победой похода, Киев восторженно встречал Владимира. Вывезенные им из Корсуни богатства — мраморные и литые изваяния, святыни, подарки, поднесенные греками, да и сама греческая царевна, окруженная многочисленной свитой, — все это зримо свидетельствовало о воинской доблести и удачливости киевского князя.

Разумеется, знали в Клеве и о крещении Владимира, его приближенных и большей части дружины. Еще совсем недавно христианский Бог подвергался здесь насмешкам и поруганию. Но теперь Владимир принял Его — и Он даровал ему победу над «льстивыми» греками, добыл руку порфирородной царевны. В глазах язычников-киевлян сам христианский Бог и Его служители, в богатых и пышных одеждах сопровождавшие Владимира и Анну, воспринимались как еще один трофей, добытый в войне. Киевляне приняли Христа в первую очередь как княжеского Бога. Пожалуй, именно этим мы объясним тот внезапный поворот в их отношении к христианству, который последовал за возвращением Владимира из Корсуни и который казался столь удивительным и непостижимым книжникам XI столетия.

«Слышите ли чудо, исполненное благодати?.. — с пафосом вопрошал диакон Нестор в «Чтении о житии и о погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба». — Но и другое чудесней: повеление пришло креститься всем — и все стали креститься, ни один не стал противиться, как будто издавна наученные, так и устремились, радуясь, к крещению!»{315}

Как мы увидим, Нестор преувеличивал, рисуя слишком идиллическую картину. И все же он верно изображал всеобщий характер киевского крещения. Христианство утверждалось на Руси трудно, долго; старая вера неохотно уступала свое место в умах и душах людей. Но, главное, смена религий прошла в основном мирно, без гражданской войны и раскола общества. А ведь в последующие времена нашей истории даже менее серьезные потрясения в общественном сознании сопровождались потоками людской крови! (Я имею в виду прежде всего Раскол и Смуту начала XX века.) И это, между прочим, — еще одна великая историческая заслуга князя Владимира.

О том, что происходило в Киеве после возвращения Владимира, рассказывают летопись, а также различные редакции княжеского Жития.

«Придя в Киев, — читаем мы в «Повести временных лет», — повелел Владимир кумиров ниспровергнуть: одних изрубить, а других огню предать. Перуна же повелел привязать к хвосту конскому и волочить его с Горы по Боричеву взвозу к Ручью[86], и приставил 12 мужей бить его жезлием. И это не потому, что дерево чувствовать может, но на поругание бесу, который обманывал людей в этом образе, — дабы принял он возмездие от людей… Когда же тащили его по Ручью к Днепру, оплакивали его неверные люди, ибо не приняли еще святого крещения. И, притащив, бросили его в Днепр, и приставил Владимир [мужей], сказав: “Если где пристанет к берегу, отпихивайте его, пока не пройдет пороги, и только тогда оставьте его”. Они же исполнили то, что им повелели. И когда пустили его и прошел он пороги, выбросило его на отмель, и с той поры прослыло то место Перуня Рень[87], как и зовется до сего дня»{316}.

Внимание летописца привлекла аристократическая «верхняя» часть Киева — так называемая Гора, то есть киевская крепость («детинец»), где располагались княжеский дворец и дворы знати. Потому и говорит он лишь о разрушении главного киевского святилища — «Перунова холма» с идолами Перуна, Хорса, Дажьбога и других языческих богов. Составитель же обычного Жития князя Владимира заглянул и на заселенный «простой чадью» киевский Подол. От него мы узнаем о судьбе «нижнего» киевского бога Белеса, или Волоса: