Читать онлайн «История куртизанок». Страница 109

Это явственно отражается в большинстве воспоминаний периода шоа, где речь идет об опыте такого рода. Сравнительно недавно такой подход выразился в попытках более адекватного и реалистичного осмысления шоа с женской точки зрения; он получил название Bett-Politik — «постельная политика», которая обычно была единственным оружием заключенных в концлагеря женщин.

В числе тех, кто занимался сексуальным принуждением, были не только нацисты и эсэсовцы. За пределами лагерей смерти — в гетто и исправительно-трудовых лагерях — евреи также требовали сексуальных услуг в обмен на еду и другие предметы первой необходимости. А в партизанских лагерях, скрытых в лесной чаще, так же поступали и русские, и евреи.

«С», чехословацкая еврейка, которая прошла через Терезиенштадт, так называемое возрастное гетто, и лагерь смерти Освенцим, вспоминала, что женщины полагались на собственную сообразительность и связи с мужчинами. В концлагере Терезиенштадт мужчины, занимавшие руководящие должности или ведавшие имевшими жизненно важное значение кухнями, использовали свое положение для получения всего, что хотели, включая услуги сексуального характера. «Вот как вы тогда могли выжить как женщина, — поясняла “С”, -благодаря мужчине. в той ситуации это был единственный способ, позволявший уцелеть».

Как вспоминает другая выжившая узница Терезиенштадта, положение там «было схожим с положением во внешнем мире, за исключением того, что ценность там составляли не золото, не бриллианты и не деньги, а пища»{220}. Некоторые мужчины могли предложить гораздо больше: у них была возможность спасти жизнь до тридцати родственников и друзей, предотвратив их отправку в лагеря смерти на востоке. В дневниках узников других лагерей есть сведения о том, что там тоже некоторые высокопоставленные мужчины из Judenrat («Еврейского совета») защищали молодых красивых женщин в обмен на сексуальные услуги.

В исправительно-трудовых лагерях женщины выясняли, что интимная связь с kuzyn («кузеном»), имеющим большие возможности, могла означать разницу между жизнью и смертью. Многие этому сопротивлялись, предпочитая воздержание позору внебрачных половых отношений, и некоторые представительницы высших слоев общества с презрением отвергали говоривших на идише выходцев из низших слоев общества, даже тех, кто обладал возможностями спасать жизни. Но женщин часто доводило до отчаяния безвыходное положение, и они сдавались — допускали до себя «кузена» и проводили с ним ночи, отгородившись от остальных наскоро смастеренной занавеской. Такие отношения часто высмеивались в популярных частушках: «За суп, за картошку, за хлебные крошки готовы девчонки раздвинуть ножки. Но я по секрету могу вам сказать: они это сделать готовы опять, когда в этом нету большой нужды — им это как выпить стакан воды» {221}. Самым страшным последствием таких отношений с «кузеном» оказывалась беременность, поскольку женщины с округлившимся животом автоматически подлежали уничтожению.

В Освенциме, где почти не было возможностей для пополнения скудных пайков, женщины, как-то связанные с рабочими крематория, иногда могли обменивать «любовь» — уродливо-нелепые совокупления около зловонных отхожих мест — на банку еды, пару ботинок или гребень. Еврейка из Венгрии, врач Гизелла Перл, отчаянно нуждалась в веревке, чтобы привязать к ногам ботинки, которые были ей слишком велики. (Обувь служила основной защитой от ссадин, ран, приводивших к инфекционным заболеваниям, которые легко могли стать поводом для отправки узницы в газовую камеру.) У польского ассенизатора был кусок веревки, но он соглашался обменять его только на доступ к ее телу, а не на хлебный паек. Гизелла вспоминала: «Его рука, вымазанная человеческими экскрементами, которые он убирал, нагло и настойчиво потянулась к моему женскому естеству». В следующую секунду она убежала прочь, испытывая ужас от того, что произошло. «Как же изменились мои ценности. Насколько же взлетела цена куска веревки», — позже писала доктор Перл{222}. Женщины, которые в обычной жизни к любому предложению подобного рода отнеслись бы с полным достоинства презрением, в такой ситуации сомневались, обдумывали значимость того, что им предлагали, а потом принимали решение: часто они отвечали отказом, но иногда соглашались.

Одной из таких женщин была Руфь, зимой 1942 г. прибывшая в занесенный снегом лагерь Собибор транспортом из Вены. Мы знаем о Руфи только то, что она была темноглазой и темноволосой девушкой лет шестнадцати-семнадцати, настолько очаровательной, что на нее обратил внимание унтер-офицер Пауль Грот — человек, варварски обращавшийся с заключенными-евреями. Еще он был печально известен тремя своими дикими выходками. В частности, он заставлял еврея пить водку до тех пор, пока тот не пьянел, а потом с громким хохотом мочился в рот этого человека, когда того рвало. Он заставлял евреев залезать на крышу, а тех, кто падал, приказывал пороть, а потом отсылал их в третью секцию лагеря, где их расстреливали. Еще он заставлял евреев ловить мышей и совать их в штаны других узников. Когда те уже не могли стоять по стойке «смирно», он велел их пороть.

А потом Грот обратил внимание на Руфь и, к удивлению всех, кто его знал, страстно в нее влюбился. Он взял ее к себе как прислугу и сделал своей любовницей. «Их любовная связь перерастала в серьезные отношения, — вспоминала одна из выживших узниц Собибора, — и Руфь начала оказывать влияние на поведение Грота»{223}. Осознавший свою жестокость эсэсовец прекратил избивать евреев. Однако на радикальное изменение поведения Грота обратили внимание не только евреи. Это заметили и его сослуживцы, и командиры, которые были поражены тем, насколько важна для него стала Руфь. Оберштурмфюрер СС Франц Рейхлейтнер, назначенный комендантом лагеря Собибор в августе 1942 г., решил прекратить их отношения. Пока Грота, получившего отпуск на три дня, не было в лагере, он приказал двоим эсэсовцам перевести Руфь в третью секцию лагеря, где ее расстреляли. После возвращения Грот узнал, что Руфь умерла. Вновь приступив к своим обязанностям, он продолжал относиться к евреям более терпимо, как в тот непродолжительный период, когда у него был недозволенный роман с узницей. Вскоре комендант Рейхлейтнер перевел Грота в Бельзек.

Какие же чувства испытывала совсем еще молоденькая Руфь к Гроту — человеку, который мучил и убивал евреев, а ее заставлял ему отдаваться? Вполне вероятно, что он лишил ее девственности, — сокрушалась ли Руфь о потере невинности или, слишком хорошо зная, что сама жизнь ее висела на волоске, она об этом не задумывалась? Отвечала ли она взаимностью на внезапно вспыхнувшую любовь Грота или обменивала свои ласки на его обещание быть помягче с представителями ее народа? Те, кто знал ее в последние дни жизни, говорили именно о любви, и такого же мнения придерживался комендант лагеря, по крайней мере в том, что касалось Грота. То, что происходило между нацистским унтер-офицером и молоденькой еврейской девушкой, наверняка определялось их чувствами. Но достоверно мы знаем лишь то, что Руфь пользовалась его спонтанным влечением к ней, чтобы сделать все возможное для обуздания его зверств и издевательств над евреями.