Читать онлайн «Записки опального директора». Страница 194

Однако, я помнил, чем в своё время заканчивались неоднократные попытки моего перевода в Минск и потому потребовал предварительного согласования на самом высоком уровне. Согласие отдела пищевой промышленности ЦК я посчитал недостаточным и попросил одобрения перевода секретарями ЦК. Гончаров мои условия принял и вскоре министр заверил меня, что секретарь ЦК КПБ по промышленности Смирнов одобрил представление министерства и заверил, что возражений против утверждения меня в этой должности не будет.

Только после этого я дал согласие и вскоре прибыл приказ министра о моём освобождении от занимаемой должности в связи с переводом на работу в министерство. Новым директором Могилёвского мясокомбината назначили Сорокина.

Его пригласили из Молдавии, где он работал директором Бендерского мясокомбината. Я ознакомил Сорокина с предприятием и мы подписали акт приёма и сдачи комбината по всем правилам действовавшего тогда Положения. Состоялось собрание рабочих и служащих, я выслушал напутствия, добрые слова благодарности, мне вручили трудовую книжку, свидетельство о занесении в книгу Трудовой Славы и золотые часы с трогательной надписью.

Новый директор приступил к работе, а я стал ждать вызова на новую работу. Около месяца длилось моё ожидание, когда тот же Гончаров прибыл в Могилёв и сообщил, что первый секретарь ЦК КПБ Машеров, якобы по просьбе бюро Могилёвского обкома партии, отменил мой перевод в Минск и велел восстановить меня в прежней должности. Выслушав извинения Гончарова и Прищепчика, я был вынужден возвратиться на свою работу.

Вечером того же дня Александр Архипович по большому секрету рассказал мне о том, что, кроме просьбы обкома, был звонок Машерову Председателя Комитета Народного контроля Лагира. Этот ярый антисемит давно искал удобный случай со мной разделаться и не мог допустить, чтобы я безнаказанно ускользнул от расправы.

Можно было, конечно, не приступать к прежней работе. Я был освобождён на законном основании и мог искать себе другую работу, но карающий меч партии нашёл бы меня в любом месте. Могли сфабриковать уголовное дело по мясокомбинату и запросто лишить свободы на неопределённый срок. В моём положении неповиновение было недопустимо. Никакие законы тогда не действовали. Основным законом было указание ЦК.

Без всяких на то оснований был освобождён от работы Сорокин, который тоже не посмел никому пожаловаться.

Министерство не нашло тогда другой подходящей кандидатуры на должность генерального директора объединения технического прогресса и отказалось от идеи его образования.

Мне в очередной раз дали понять, что я “лицо еврейской национальности”. Это я запомнил на всю оставшуюся жизнь и навсегда оставил мысль о дальнейшем продвижении по службе и, тем более, о переезде в столицу.

Моя сестра Полечка все эти годы жила в Ейске. Володя преподавал в Высшем военном училище лётчиков и его, как это было принято в армии, периодически повышали в должности и воинском звании. Правда, двигался он по служебной лестнице намного медленнее, чем его коллеги, закончившие вместе с ним училище. Они уже за это время до полковников дослужились, диссертации защитили, и в столичных академиях преподавали или служили где-нибудь за рубежом. Володе же мешали полуеврейское происхождение (по матери) и жена с девичьей фамилией Гимельфарб. Не раз приходилось им в этом убеждаться, когда ему в срок очередное звание не присваивали, отказывали в назначении на престижную должность или зарубежную командировку отменяли.

Он усердно трудился, служил образцом дисциплинированности и прилежности, и всё же дослужился до звания подполковника, что позволило им безбедно жить. Этому в большой мере способствовали заработки Полечки, которая освоила работу на вычислительной технике и проявила в этом деле определённые способности. Если к этому учесть её редкое трудолюбие и безотказность в выполнении любого задания, не считаясь со временем, станет ясно, как её, без общего среднего и специального образования, не только держали на бухгалтерской работе, но даже повышали в должности. Её трудовая книжка содержала многочисленные записи о систематических поощрениях: благодарности, Почётные грамоты, ценные подарки, премии.

Более десяти лет скитались они в Ейске по частным квартирам, расходуя половину своей зарплаты на квартплату, пока им все же выделили небольшую и неудобную квартиру в военном городке возле училища. Оттуда Полечка в переполненных автобусах добиралась на работу, а дети - в школу.

Понадобилось ещё около десятка лет пока им, наконец. дали небольшую двухкомнатную квартиру на верхнем этаже нового дома в центре, куда редко поступала вода из водопровода, и её приходилось таскать вёдрами с первых этажей. Это не мешало им считать свою новую квартиру роскошной.

Дети хорошо учились и, когда Валерочка закончил среднюю школу, он остановил свой выбор на Московском университете. Там, как всегда, был огромный конкурс и евреям дорога была закрыта, но у Валеры была русская фамилия, а в паспорте, как и у отца, в графе национальность значилось: русский. У него были отличные отметки в аттестате, он успешно выдержал конкурсные экзамены и был принят студентом экономического факультета самого престижного ВУЗа страны. Ему предоставили место в прекрасном общежитии в высотном здании на Ленинских горах и он, не без основания, гордился высоким званием студента МГУ (не то, что какой-то провинциальный машиностроительный институт, где тогда учились наши мальчики).

Однако недолго пришлось ему носить такое звание. Со второго курса его отчислили из университета, якобы за плохую посещаемость, и предложили освободить место в общежитии.

Не знаю, как чувствовал себя при этом Валера, но Полечка была в полном отчаянии. Мне казалось, что такого удара она не выдержит и, хоть я редко когда обращался в высокие инстанции с личными просьбами и для меня это всегда было непосильной задачей, мне пришлось выехать в Москву, чтобы спасти не столько Валерочку, сколько Полечку. Было твёрдое намерение пройти все инстанции, использовать все возможные пути для восстановления своего племянника в звании студента МГУ.

Из объяснения Валеры я понял, что основания для отчисления были не очень вескими. Он действительно пропустил какое-то количество лекций и не сдал в срок пару зачётов. Подобные проступки имели и другие студенты, но по отношению к ним ограничились только предупреждением. Причиной пропуска занятий и отставания в учёбе послужила общественная работа. Валера стал активным участником художественной самодеятельности, увлёкся гитарой и песнями, и на какое-то время забыл, что важнее в университете учёба. Он был не один в агитбригаде студентов, выступавшей с концертами в ущерб учёбе, а отчислили его одного. То ли раскопали его еврейское происхождение, чему во многом помогла мама, навещавшая его нередко в общежитии, то ли врождённые гордость и упрямство помешали ему как следует извиниться за содеянное, но результат оказался для него плачевным.