Читать онлайн «Взгляды». Страница 155

XI. Говоря об отношении основоположников коммунизма к женщинам, единомышленник Солженицына Шафаревич в статье «Социализм», помещенной в сборнике «Из-под глыб», писал:

«Отношение к этому деликатному вопросу можно проследить в различных переводах «коммунистического манифеста». В собрании сочинений, изданном в 1929 году, мы читаем: «Коммунистов можно было бы упрекнуть разве лишь в том, что они хотят поставить официальную открытую общность жен на место лицемерно скрываемой». В издании 1955 года слова «что они» заменены на «будто они».

Таким образом, Шафаревич высказывает подозрение, что в позднем издании современные коммунисты пытаются причесать своих вождей. Такие обвинения не новы. В 1917-1919-х годах монархическая и белогвардейская печать в России и за границей перепевали этот тезис насчет общности жен.

Как же в действительности записано в «коммунистическом манифесте» отношение коммунистов к женщинам?

«Но вы, коммунисты, хотите ввести общность жен, — кричит нам хором вся буржуазия (и Шафаревич, который, как видим, присоединился к этому хору через 128 лет после издания манифеста). Буржуа смотрит на свою жену как на простое орудие производства, — продолжают Маркс и Энгельс, — он слышал, что орудия производства предполагается предоставить в общее пользование, и, конечно, не может отрешиться от мысли, что и женщин постигает та же учесть. Он даже и не подозревает, что речь идет как раз об устранении такого положения женщин, когда она является простым орудием производства…»

«Буржуазный брак является в действительности общностью жен. Коммунистам можно было бы сделать упрек лишь разве в том, будто они хотели ввести вместо лицемерно скрытой общности жен официально открытую».

Шафаревич привел только последний абзац из манифеста и посчитал, что факт планирования коммунистами общности жен доказан. Но Шафаревич оборвал цитату, а вот ее продолжение:

«Но ведь само собой разумеется, что с уничтожением нынешних производственных отношений исчезнет и вытекающая из них общность жен, то есть официальная и неофициальная проституция…»

Весь дух выдержки из «коммунистического манифеста», который мы привели, относящийся к вопросу об общности жен при коммунизме, вопиет против того толкования, которое дал ему Шафаревич.

Итак, основное расхождение между идеалами Солженицына и идеологией коммунизма состоит в следующем.

В то время как Солженицын видит свою основную задачу в защите национальных интересов русского народа, марксист своей главной задачей считает интернациональные интересы рабочего класса, интересы мировой революции.

Солженицын готов бороться всеми силами против использования русского народа в интересах «властей нездешних».

В «Августе 1914» Солженицын писал:

«Разлом войны и революции не был совсем неожиданным для русского исторического сознания. В этом сознании шла перед войной трудная и многомысленная работа — разрослось широко изучение истории, одарив изобилием конкретно-исторических исследований, напряглась и укрепилась философская мысль, принесшая нам раздолье историософских построений».

Почему же, несмотря «на многомысленную работу», история России пошла не по пути идеалов Солженицына?

«Но как не успели младотурки с преобразованием армии, — писал Солженицын, — не было дано поспеть и с этой работой исторического сознания. Смотришь Россию в катаклизме революции, и видишь как бы большое и беспомощное тело агнца семипудового — терзают его вне его стоящие силы, власти нездешние, и тело это не может ни сообразоваться с этими силами, ни осмыслить их не умеет».

Как же так получилось, что истинно русские патриоты не сумели поспеть с подготовкой русского народа к катаклизму революции, который надвигался на Россию постепенно, в течение почти сотни лет?

Ведь воспитательная работа в духе пропаганды самодержавия, православия и народности велась в России славянофилами еще с двадцатых годов прошлого столетия. Распространению их философских взглядов ничего не мешало. А вот распространение взглядов русских просветителей демократов, а позднее русских социал-демократов было под постоянным преследованием самодержавия и церкви, и несмотря на это, Солженицын жалуется, что «не дано было поспеть с этой работой исторического сознания».

Тут дело было не в том, что русские патриоты не успели довести до сознания народа свои идеалы, а в том, что они, эти идеи, находились в противоречии с классовыми интересами трудящихся масс России. Народ не увлекали такие абстрактные идеи, как самодержавие, православие, народность, ему нужно было еще что-то, а этого национальные партии России не могли предложить народу, не изменив своим идеалам.

«Народ всегда считал, — писал Н. Бердяев, — крепостное право неправдой и несправедливостью, но виновниками этой несправедливости он считал не царя, а господствующие классы, дворянство…»

Верно, что в предвоенные годы в сознании людей России шла напряженная работа. Появилось много партий, каждая со своей программой и философской концепцией, одни легальными, другие нелегальными путями обращались к народу, к различным классам России.

Большевики потому сумели увлечь за собою народ, что они выдвинули самую простую и понятную для масс программу: прекращение войны, передачу земли, принадлежащую помещикам в руки крестьян, национализацию промышленности и банков.

Широкие массы крестьян, главным образом тех, что были в армии, не откликнулись на патриотические лозунги партий, не откликнулись на призывы православной церкви и пошли за большевиками потому, что программа последних отражала интересы крестьян, и это они вполне осмыслили.

Массы рабочих, жестоко эксплуатируемых жадной и малоцивилизованной буржуазией, тоже пошли за большевиками вполне осмысленно. Вот и сегодня, отвергая марксистскую идеологию, — не ту, которую защищают сегодняшние вожди России, а подлинную, — что предлагает взамен марксизма Солженицын?

Он говорит «о непостижимой ткани истории».

«Пути истории, — говорит Солженицын словами своего героя Варсонофьева, — сложнее, чем вам хочется… Живя в этой стране, надо для себя решить однажды и уже придерживаться — ты действительно ей принадлежишь душой? Или нет? Если нет, можешь ее разваливать, можно из нее уехать, не имеет разницы. Но если да, надо включаться в терпеливый процесс истории, работать, убеждать и понемногу сдвигать».

Если бы в основе исторического процесса действительно лежали какие-то непостижимые законы, как писал Солженицын, то никаким умникам не удалось бы их нарушить.