Читать онлайн «Том 3. Письма и дневники». Страница 109

Когда обозначится время вашего отъезда в Крейцнах, то напиши как можно аккуратнее, когда и куда адресовать письмо, потому что я не намерен продолжать такого молчания, как до сих пор. Одною из главных причин теперешнего молчания было то, что мне было совестно признаться — чего, однако ж, никогда не могу миновать, — что я не успел еще приняться за песни. В следующем письме авось либо удастся дать об них вести больше удовлетворительные.

Об литературе на этот раз сказать нечего, тем больше что ты список всему новому увидишь в «Отечественных записках», которые тебе посылает Катерина Михайловна и которые должны дойти к тебе в скором времени с Н. Ф. Бахметьевым. Всего замечательнее издание многих документов по русской истории, на поприще которой, кроме Археографической комиссии, подвизаются особенно князья Оболенский и Муханов. Археографическая комиссия напечатала собрание юридических актов — очень важное, Муханов готовится издать новую часть своего сборника; Оболенский издал также сборник, почерпнутый им из Московского архива, и очень любопытный. Для продолжения своего сборника он просит у меня толстовские письма Петра Великого, но я не могу на это согласиться без вашего разрешения, потому что они назначались в будущий симбирский сборник. Впрочем, так как симбирский сборник еще за горами и ко времени своего появления еще успеет обогатиться многими новыми приобретениями, то я был бы не против этого, потому что Оболенский самый аккуратный изо всех существующих у нас издателей русских памятников. Как ты об этом посудишь? Что скажет Петр Михайлович? Честь и слава Петру Михайловичу за обретение рукописи об Петре! А с моей стороны благодарственное челобитье до земли! Собираюсь писать к нему особенно, а между тем передаю три усердные поклоны ему и Ивану Петровичу, к которому также обещаюсь писать.

У нас, слава Богу, все довольно хорошо. В следующий раз буду писать больше, а теперь покуда пора кончить. Крепко обнимаю тебя! Восстановляйся и крепни скорее, а пуще всего гони от себя прочь тоску. Бог даст, все будет по желанию.

Твой Петр К.

10 декабря 1839 года

Киреевская Слободка

У меня тут по части удовлетворенных и забавных обстоятельств есть несколько книжек: Шекспир, Шиллер, несколько книжек об русской старине и поляк Красицкий (которую библиотеку ты, впрочем, сама уже имела честь здесь видеть). Но изо всего этого покуда ничего не трогаю. Читал только несколько Красицкого, который, кроме своего ума, вместе с тем интересен и как способ навостряться в польском языке. Это епископ, бывший другом Фридриха II и писавший между прочим насмешками над монахами. Вообще человек отменно умный, но только по тогдашней моде. Епископом он был столько же, сколько Кондильяк игумном.

Особенно усладительно мне здесь присутствие гитары, которую я иногда щиплю и которая утешает меня старыми песнями. Я разобрал еще одну новую — «Не одна в поле дороженька», прекрасные вариации Высоцкого, однако еще не твердо знаю и авось либо успею вытвердить. Как только удастся справиться с самыми необходимыми делами, явлюсь за тобою. Крепко тебя обнимаю, пожалуйста, будь здорова и напиши подробно с этим посланным. Прощай, мой душевный друг, поклон бабушке[383], Ивану Филипповичу[384], которые ко мне так добры и ласковы, что я не знаю, как мне благодарить их; кузинам тоже мой поклон в пояс.

14 декабря 1839 года

Киреевская Слободка

Дела и подвиги мои здесь так затягиваются, что на меня нашел страх, чтобы вы не стали обо мне беспокоиться; говорю обо мне, потому что от Маши из Бунина вы, верно, имеете частые вести, и я оттого не писал до сих пор, что все надеялся, что скоро поедем. Кажется, однако же, что определительно и теперь нельзя назначить, когда мы наконец пустимся в обратный путь к своему месту, потому что мне предстоит еще множество хлопот, и самых скучных. Разумеется, я буду стараться справиться с ними как можно скорее, а все-таки ж нельзя знать, когда удастся. Во всяком случае не беспокойтесь и не думайте, что бы нас задерживало что-нибудь особенное, хотя бы даже не удалось явиться к вам прежде кануна Нового года. Должно ставить двух рекрут, продавать в новокупленной деревне лес на здешние надобности, съездить к окружным начальникам казенных крестьян, чтобы сколько-нибудь помочь делу с однодворцами, которые заняли хотя только небольшую часть моего усадебного места, однако же настолько, что мне уже двора больше поселить нельзя, как мне бы необходимо было. А кроме того заселили они это место, как дело оказывается, не нынешним летом, а уж тому назад лет 10 и ссылаются на давность. Одно, чем надеюсь сколько-нибудь помочь, это отмежеваньем пахотной земли к одному месту. Вообразите, что всех этих дел и еще многого множества я до сих пор еще не успел уладить. Тем-то и худо заезжать в деревню, что делами так и обвалят. Особенно скучно зимою, потому что и носа показать на воздух не хочется, а в комнате тем скучнее, что покуда еще негде дать ногам простору: сидишь, как в клетке. В этот приезд постараюсь закупить хоть сколько-нибудь лесу для домика: тогда все-таки будет раздольнее, когда случится зажиться здесь недели три или месяц, и вам, и Киреевским будет куда ко мне приехать.

Вот вам покуда главные черты моего здесь житья-бытья. О прочем, впрочем, уже давно прошедшем, т.е. как мы были у Хомяковых и как в Бунине, Маша, верно, писала к вам подробнее.

12 мая 1840 года

Киреевская Слободка

Надеюсь, милая маменька, что на вас не нашло беспокойство оттого, что письма от меня пришли не так скоро, как мы предполагали, и что вам в Люблино сообщили известия обо мне от Ивана, который писал на другой день после моего приезда в Долбино, когда я был в Петрищеве. Мое путешествие продолжалось долее, нежели я предполагал, и до сих пор мне почти не было возможности писать к вам. Я ехал долее, нежели предполагал, потому, что в Калуге провел целый день от пришедшей мне в голову глупости: я вспомнил, что там можно достать за дешевую цену пистолетную цель с выскакивающим флагом, и вздумалось купить мне эту игрушку для деревни, а так как в ней нужно было кой-что поправить, а мастер поправлял не так скоро, как обещал, то я протянулся за этим весь день. В Козельске заезжал к Воейкову, но не застал его дома: мне сказали, что он уехал в Белев; таким образом и должен я был отправить на почту Таньку через станционного смотрителя, теперь она уж, верно, дошла до места своего назначения; письмо я послал ваше. В Долбино я приехал в воскресенье (5-е) часов в пять после обеда, и меня встретили там с известием, что Иван только часа два тому назад уехал в Петрищево. На другой день рано поутру (то есть в понедельник) я отправился туда, надеясь застать брата еще там, однако частью от мерзкой дороги, частью от неисправных лошадей ехал долее обыкновенного, а, когда приехал, мне опять сказали, что, дескать, Иван Васильевич и Алексей Андреевич только что уехали: Иван Васильевич в Долбино на Белев, а Алексей Андреевич на охоту и скоро воротится. Воейков тоже уехал. Таким образом я и решился остаться этот день в Петрищеве у Алексея Андреевича (который через два часа воротился), а на другой день пораньше ехать опять в Долбино, потому что мне не хотелось продолжать путь, не повидавши брата. Алексея Андреевича я нашел, слава Богу, здорового и веселого. Он отделал петрищевский домик внутри и снаружи очень элегантно, точно как картонную игрушечку, и сделал из него, кажется, все, что можно было сделать, даже больше, чем можно было ожидать, потому что даже снаружи домишка вышел очень красив. На другой день поутру я приехал опять в Долбино (во вторник, 7-е) и нашел Ивана в передней беседующего с мужиками; он, слава Богу, довольно здоров и бодр, и путешествие, вместо того чтобы утомить его, даже сделало ему пользу. Худо только то, что хлеба во всем околотке были худы, а у него особенно, почти что безнадежны от долгой засухи. После того как я видел их, шли довольно обильные дожди, и авось либо они хоть несколько поправились. Иначе ему, бедному, будет очень тяжело. Бог милостив. Вторник и среду я пробыл у него в Долбине, а в четверг (то есть в Николин день) после обеда отправился в Белев, а из Белева на почтовых сюда. Так как я выехал из Белева уже довольно поздно, а в тарантасе спать не мог, то и должен был на несколько часов остановиться в Волхове для сна, и таким образом поспел в Орел не раньше двух часов пополудни в пятницу. В понедельник (6-е) я не писал к вам потому, что не видал еще Ивана и находился в Петрищеве, где Алексей Андреевич тоже хотел было писать, но отложил; в пятницу слишком поздно приехал в Орел, а теперь, следовательно, первая возможная почта, которою я и пользуюсь. Я приехал сюда в пятницу, пообедавши в Орле, и вообразите мое удивление, когда меня встретил на крыльце Максим Ефимович[385] со всеми своими привычными анекдотами и прибаутками — тот самый Максим Ефимович, которого я не дальше как день тому назад видел у брата в Долбине и который гостит у меня еще и теперь. Его вызвал в Орел кто-то из Сомовых и, не дождавшись, уехал, не оставивши даже записочки, зачем он его выписывал. Еще не знаю, долго ли он у меня пробудет, но покуда он хотя и отнимает от меня несколько времени, однако же я ему рад, потому что принял его методу не церемониться, и он за это не в претензии. Не знаю, как будет дальше, а покуда моя врожденная любовь к однообразию еще не колеблется под ударами его острот и анекдотов, которые меня радуют как хорошие экземпляры допотопных окаменелостей.