Читать онлайн «Цицианов». Страница 90

Ситуация с французским путешественником разрешилась сама собой, как следует из отношения Цицианова к Чарторыйскому от 28 ноября 1805 года: «…Получил я радостное известие от шефа Саратовского мушкетерского полка генерал-майора Несветаева, что французский эмиссар генерал Жобер разбит баязетским Махмуд-пашой и потерял весь свой экипаж и бумаги, оставшиеся у того паши, при сем случае и сам действительно убит, по отобранным достовернейшим известиям, о чем спеша вашему сиятельству сообщить, долгом считаю присоединить, что за отыскание сих писем обещал я большие деньги, до 300 р. с. тому, кто… доставит их ко мне»[404].

В 1805 году Александр I был весьма встревожен происками французов, направленными на то, чтобы подтолкнуть Турцию к войне с Россией. В этой связи в сентябре того же года Цицианов получил специальное «высочайшее соизволение» приложить все усилия, дабы избежать создания на кавказской границе с Портой какого-либо напряжения, могущего стать причиной или поводом для разрыва отношений между двумя державами. С этой целью предписывалось установить по возможности добрососедские отношения с главами Ахалцыхского, Карсского и Трапезундского пашалыков. Общение с этими представителями турецкой администрации требовало особых навыков восточной дипломатии и прочной нервной системы, чтобы не выходить из себя, в десятый или двадцатый раз выслушивая вместо внятного «да» или «нет» цветистые пространные послания, из которых далеко не всегда было ясно, читал ли вообще корреспондент письмо, на которое отвечает. Кроме того, паши не особенно старались выполнять условия договоренностей, и не всегда это происходило от их легкомыслия или природного коварства. Дагестанцы, например, традиционно использовали Ахалцыхский пашалык как плацдарм для набегов на Грузию, укрытие после таковых и место продажи пленников. По российско-турецким соглашениям приграничные территории никак не могли служить подобным целям, но у паши были ограниченные возможности следовать соглашениям, поскольку лезгины представляли серьезную силу, а в самом пашалыке жило немало людей, заинтересованных в набегах и работорговле. Следует помнить о том, что войска, которыми располагали паши на восточных рубежах Османской империи, состояли не из этнических турок, а из ополчений, составляемых тамошними племенными вождями, интересы которых нарушать было опасно. Не было особых резонов ссориться с дагестанцами у глав местной администрации еще и потому, что горцы традиционно составляли охрану паши, силу, позволявшую ему держать в узде весьма своевольное население края. Реджиб-пашу, прибывшего в Ахалцых почти одновременно с тем, как Цицианов прибыл в Тифлис, вообще впустили в собственную резиденцию только после того, как он заключил с обывателями особое соглашение. Время от времени Цицианов терял терпение и обращался за помощью в Министерство иностранных дел, что ясно видно из его письма послу России в Стамбуле действительному статскому советнику Италийскому от 5 октября 1805 года: «Поведение соседних с Грузией пашей, превышающее всю возможность терпения, поставляет меня еще раз обратиться к вашему превосходительству с моей просьбой и просить вас, милостивый государь мой, как можно настоять от Порты, дабы оная воздержала их от таковых нимало не сообразных с правилами мирного союза поступков. В последнем моем к вашему превосходительству отношении я имел честь упомянуть, что Ахалцыхский паша держит у себя лезгин и торгует нашими пленными, ими похищаемыми из Грузии, и в подтверждение того долгом считаю уведомить ваше превосходительство, что недавно наш отряд разбил одну из таковых лезгинских партий, укрывающуюся близ селений, в Карталии лежащих, и отбил у них пятерых грузинцев, ими полоненных, а троих при перепалке они успели поколоть. Сих-то лезгинцев ахалцыхские жители снабжали провиантом, приезжая в место их укрывательства для покупки пленных, и наш отряд во время преследования сей лезгинской партии поймал трех ахалцыхских турков, ехавших для покупки пленных, которые в том признались и содержатся под караулом, доколе выполнят свое обещание дать в выкуп за себя 4 наших пленных солдат и одного полоненного грузинца, у их родственников находящихся. Теперь же получил я рапорт, что ахалцыхский Селим-паша принял наших татар 62 двора, бежавших из Карабагской Так-лы и укрывает их в с. Архане, Чилдирской провинции, не возвращая к нам. Почему, не входя с ним о сем в переписку, по уверенности, что он не выполнит моего требования, довожу до сведения вашего превосходительства и прошу не оставить, как надеюсь, что вы будете иметь по сему предмету конференцию с министерством Порты, требовать возвращения сих татар, а равно, чтобы беглых из России подданных ни под каким видом не смели здешние паши принимать. Если же бы Порта отказалась от сего удовлетворения, то в таком случае я принужден буду испросить Высочайшего Его императорского величества соизволения сделать репрезаль (экспедицию. — В. Л.), и тогда не только сих татар, но всех прежде захваченных грузинцев и других христиан, коих в Ахалцыхе до 600 дворов, освободив, переведу в Грузию…»[405]

Немалые дипломатические таланты требовались и для того, чтобы выдержать нужную линию в отношениях с пограничными турецкими пашами в связи с возникавшими у них идеями обретения политической независимости и даже перемены подданства. В 1805 году трапезундский Таяр-паша прислал к российскому резиденту в Мингрелии Литвинову доверенного человека, через которого передал предложение «ввести в подданство России весь восточный край Черного моря от Анапы и всю Анатолию»[406]. Цицианов не без оснований воспринял это как провокацию, поскольку в обстановке обострения межгосударственных отношений интрига такого масштаба становилась хорошим поводом к войне. Главнокомандующий предложил высокопоставленному турку доказать свою готовность служить России поимкой французского резидента, который не мог миновать его владений на пути в Персию. Он предписал Литвинову соблюдать осторожность:

«Сообщение с ним (Таяр-пашой. — В.Л.) сколь не скромно было бы учреждено, но нельзя, чтоб не навлекало подозрения и вместе с тем неудовольствия Порты, если не совсем прекратить с ним сношения, то по крайней мере взять за правило вести с ним переписку по общему в Азии правилу, т. е. продолжая в письме ни чего не значащую материю, упоминать, что посланный донесет изустно…»

В отношении к Чарторыйскому от 29 октября 1805 года Цицианов указал, «…что дабы не допустить Баба-хана соединиться с турецкими пашами ко вреду России, то не иначе сие может быть, как если паши, соседние с Грузией, будут видеть и уверяться, что сила войск российских может совершенно защитить их владения; без того же ничем нельзя их от соединения с Персией отклонить, ибо сколько мне по местным познаниям и по положению дел известно, то все здешние паши держатся в большом страхе от Персии, и когда приезжает к ним оттоль ничего не значащий посланный, то они не знают, как его принимать, ниже смеют отказать какие бы то ни было требования…»[407]. Поддерживать же добрые отношения с соседями оказалось совсем непросто. В феврале 1804 года Селим-паша потребовал вернуть 480 овец, якобы похищенных у ахалцыхских жителей «грузинскими татарами». Цицианов приказал отыскать виновных, но заметил, что возвращать будут только тот скот, кража которого доказана, добавив при этом: «Когда я буду выполнять претензии ваших подвластных без следствий, основываясь только на их словах, то скоро весь скот, имеющийся в Грузии, перейдет в руки ваших подчиненных…» В апреле того же года российский главнокомандующий вынужден был отправить своему турецкому коллеге письмо следующего содержания: «…Внезапно и без всякого ожидания известился я вчерашнего числа, что 9 человек лезгинцев, пришед в Атенскую хеобу, взяли в плен двух человек, которые пасли там скот. Нужным нахожу сказать в. пр., что после толикократных уверений ваших не мог бы и не должен ожидать я таковых последствий, доколе же вы будете уверять словами, а делом вредить Грузии? Посылаю письмо сие с дворянином Тариелом Глурджидзе, которого людей покровительствуемые вами лезгинцы увлекли, и требую, чтобы в. пр., отыскав тех двух пленников, возвратили ему, уверен будучи при том, что вы примете все меры к прекращению впредь могущих от лезгинских подобных шалостей…»[408]