Читать онлайн «Вернадский». Страница 138

Но в нем же заключен и порок упрощения, возведения одной какой-нибудь черты до целого, до «причины космоса», по выражению Циолковского. У очередного достижения находятся адепты, неоправданно распространяющие его на весь человеческий опыт. Они невольно перекрашивают всю науку в новые тона.

Как дядюшка Евграф Максимович Короленко «все объяснял эволюцией» в пору повального увлечения образованных людей дарвиновской теорией, так последовательно, поддаваясь моде, в большой мере не научной, а связанной с философским осмыслением новых достижений или с религиозным опытом, «все объясняли» в свое время электронами, волнами и т. п. Теперь — относительностью.

Нужно обладать большим здравым смыслом, наблюдательностью и мужеством, чтобы противостоять очередному шуму, чтобы сохранить научное равновесие. И такие ученые, которые из упрямства или консерватизма мышления противостояли увлечениям, всегда находились. А можно противодействовать увлечениям и силой нового знания.

Принцип неизменности количества жизни явно противоречит теории Дарвина. Он настаивает на внутреннем, законосообразном развитии организмов взамен теории «направляющих воздействий условий среды». Изменчивость, текучесть, игра случайных условий и их сочетаний не увлекали Вернадского. Всегда хотелось найти то общее, что стояло за внешним. «Случай — детский лепет науки», — любил повторять он. Закономерное постоянство жизни, константность ее характеристик размножения, например, в дарвинизм не укладываются. Биологи слишком увлечены изменениями, подчеркивал он. А как быть с бактериями? Они и не думают эволюционировать, совершенствоваться, это абсолютно стабильная часть живого вещества. Бактерии бесконечно делятся в том виде, в каком мы их застали, миллионы и миллионы лет без перерывов.

В начале века началась мода на радиоактивность и теорию относительности. В радиевой речи 1910 года Вернадский предостерегал от излишнего увлечения ими. Человек никогда не согласится с картиной мира, которая безразлична к нему, к его жизни и духовным устремлениям. Мир внешний никогда не заменит человеку его внутреннего мира.

Теперь, через 20 лет, Вернадский все больше сомневался в научных картинах мира, исключавших жизнь. В целом в природе нет великого и малого. Если все должно быть согласовано со всем, то порядок природы без жизни ущербен. Полет бабочки должен быть так же неслучаен, как и полет кометы.

Между тем новая физика, размышляет он, в гигантской степени усилила тенденцию старой физики все объяснять со своих позиций. Только если раньше это был механицизм и детерминизм, то теперь «все можно объяснить относительностью». Действительно, великие открытия Эйнштейна расширили представления науки и в сторону невидимого атомного мира, и в сторону астрономических величин изменений. Но если физика спросить, почему в эту картину мира не входит индоевропейская семья языков или психология человека, он отмахнется или начнет рассуждать о философии, о ненаучных вещах или найдет убежище от непонятных вопросов в религии.

«Исходя только из анализа основного содержания науки — научных фактов и на них построенных эмпирических обобщений, опираясь только на них, — размышлял он в «Новой физике», — ученый должен был признать, что нет реальных оснований для веры в то, что физико-механические явления Ньютоновой картины мироздания достаточно глубоки и широки, чтобы охватить явления жизни, и в то же время, что из этих явлений жизни нельзя из эмпирического материала вывести виталистические представления, которые бы дополнили картину мира. В этом, помимо логического анализа основ научного знания и научно построенного мироздания, должно было убеждать и изучение истории научного знания за последние столетия.

В действительности и за все протекшие века нет никакого успеха в объяснении жизни в схемах господствующего научного миропонимания. Между живым и неживым, косным веществом сохраняется та же пропасть, которая была во время Ньютона, и ни на шаг не продвинулся охват сознания, разума, логического мышления схемами и построениями физико-химических систем Ньютонова Космоса.

Ученый должен был или находить выход из противоречия в философской или религиозной мысли, или считать, что научное мироздание должно быть в основе перестроено, причем при выработке его должны войти в него явления жизни в отвечающих им научных фактах и эмпирических обобщениях наряду с другими выявлениями реальной действительности»3.

Новая физика преобразовала и уточнила основные черты Ньютоновой картины мира, краеугольными камнями которой служат понятия пространства и времени.

Но в живом веществе все основные элементы, строящие Космос — материя, энергия, движение, пространство и время, — выступают в более яркой и отчетливой форме, чем в физике. Живое и есть основной источник первоначального образования этих понятий, заявляет Вернадский. История атомов, как явствует из геохимии, имеет прямое отношение к живому веществу. Связь жизни с атомами крепчайшая и не может быть случайной.

То же касается пространства и времени. Есть два явления, которые очень наглядно показывают их отличие в реальном живом мире и в безжизненном, то есть абстрактном физическом.

В принятой картине мира время аморфно, неясно, не может быть выражено в точном определении. В нем неразличимо прошлое и будущее, а действуют, наоборот, циклические события. Кто может сказать, чем один оборот Земли по своей орбите отличается от другого? С механической точки зрения — ничем. Это удобно, так как можно спокойно рассчитывать положение планеты на орбите как вперед, так и назад во времени. Но механическое прошлое ничем не отличается от механического будущего. В нем фактически нет направления.

В живом веществе, напротив, наиболее яркая черта времени — несовпадение прошлого и будущего, их четкое и несомненное различие. Живое движется только из прошлого и только в будущее и никогда наоборот.

Многие открытия тех лет как раз подтверждали, что в мире господствуют не физико-химические обратимые закономерности и явления, а жизнеподобные — необратимые. Таково открытие разбегания галактик, приведшее к теории расширения Вселенной. И значит, жизнь с ее необратимостью более естественно и непротиворечиво входит в порядок природы, чем обратимые безжизненные процессы.

И здесь, в этой статье Вернадский впервые решительно встает на сторону Бергсона в споре того с Эйнштейном в 1922 году в Париже.

Теперь Вернадский принимает мысль Бергсона в самой простой ее форме: время — это жизнь. А жизнь для него явление не психологическое и социальное, а биологическое и вечное. Следовательно, надо выделить время жизни в особое время и придать ему, как и жизни, фундаментальный и не случайный статус. Вот что отчеканивает он в этой краеугольной для всей его науки статье: «Мы говорим об историческом, геологическом, космическом и т. п. временах. Удобно отличать биологическое время (выделено мной. — Г. А.), в пределах которого проявляются жизненные явления.