Читать онлайн «Тогда в Египте... (Книга о помощи СССР Египту в военном противостоянии с Израилем)». Страница 19

Третья механизированная дивизия дислоцировалась в районе Хайкстэп, где до революции 1952 года находились казармы английской оккупационной армии, которые после ухода англичан были превращены в тюремные бараки и камеры для египетских коммунистов. Каждое утро синий микроавтобус отвозил нас, советников и переводчиков, в Хайкстэп, а к вечеру доставлял в Наср-сити. Вместе со мной перевод обеспечивали два переводчика с английским языком из Союза и несколько египтян, закончивших в Каире шестимесячные курсы русского языка.

По словам генерала Щукина, заместителя Главного советника по политической части, сказанным на одном из «всеегипетских» собраний советских военных переводчиков, число последних составляло около 500 человек. Переводчиков с английским языком было больше, чем арабистов. Среди последних преобладали ребята, прибывшие на стажировку после окончания 2-го курса Военного института иностранных языков. Коллегами по переводу были узбеки, азербайджанцы, украинцы, армяне, парни из Москвы, Ленинграда, с Волги, Северного Кавказа и т. д.

Огромная нагрузка падала на арабистов, особенно на тех, кто ранее был знаком с египетским диалектом. Вспоминаются продолжительные устные переводы на армейских и дивизионных штабных учениях и различных совещаниях. Вот это был синхрон! Большинство советников и специалистов понимали, что переводчик это тот же новоиспеченный инженер, которому нужна производственная адаптация, определенный испытательный срок. Однако времени для этого не было. Обстановка требовала немедленного включения в работу, несмотря на сложную языковую ситуацию для арабистов, которые изучали в основном, арабский литературный язык, а столкнулись с местным разговорным диалектом, существенным образом отличавшимся от нормативного языка. Несмотря на некоторые издержки при переводе, советники и «подсоветные» неплохо относились к нам. Перевод осуществлялся и днем, и ночью, в помещении (палатке) и в пустыне, в машине (газике) во время учений в жуткой пыли. Приходилось работать в танковом батальоне, в артбригаде, автобатальоне. В любых условиях.

Вспоминаю перевод в кабинете комдива во время бомбежки соседней отдельной танковой бригады. Когда раздались мощные бомбовые удары, я сиганул через дверь и сразу же бросился в бочкообразный окоп метрах в 15 от здания. Вслед за мной в этот окоп мне на спину плюхнулся солдат с коваными ботинками. Через несколько минут, когда все стихло, я вернулся на место. Стало стыдно комдива, начштаба и Ступина, которые спокойно сидели на своих стульях. Одного меня как будто ветром сдуло. Думаю, сидел бы с ними и спина бы не болела от кованого ботинка солдата, упавшего на меня в окоп.

Но, кстати, именно такая прыткость всегда спасала желторотых переводчиков. Достаточно назвать два случая. Один произошел в зенитном дивизионе, где-то в Дельте. Едва началась бомбежка, переводчик выскочил из КП, а советник с подсоветным, демонстрируя хладнокровие, остались на месте, и их накрыло бомбой. Переводчик остался жив. Другой случай произошел со старшим советником дивизии одной из двух египетских полевых армий, дислоцировавшихся вдоль Суэцкого канала. Он возвращался из «фантазийи» — двухдневного отпуска, проведенного, как обычно, в пятницу и субботу, к себе на канал, вдруг машина остановилась. То ли водитель интуитивно почувствовал что-то неладное, то ли впереди были взрывы. Неважно. Это случилось на полпути к каналу. Израильская артиллерия с восточного берега Суэцкого канала достать их здесь не могла. Так или иначе, как только машина, остановилась, переводчик бросился опрометью на землю, закрыв от страха голову руками. Полковник, не спеша, вылез из машины, укоризненно покачал головой, укоряя переводчика за трусость. Тут раздался взрыв ракеты, переводчик остался целым и невредимым, а полковнику осколком снесло полголовы.

Самым трудным был перевод на командно-штабных учениях и на разборе армейских и дивизионных учений. К ним привлекались, преимущественно, только опытные арабисты с хорошим знанием и пониманием египетского диалекта. Это были не прямые переговоры, когда советник или подсоветный скажет фразу или несколько, сделает паузу, и ты спокойно переводишь. В таком духе протекает также любая беседа.

Разбор учений происходит обычно в большом помещении, присутствуют, как минимум, несколько десятков человек. Начинает комдив или командующий армией, а то и кто-нибудь из вышестоящих начальников. Затем пошло-поехало, вскакивает то один, то другой, перебивают друг друга, включаются иногда наши в разговор. Но понимать разговор советники хотят постоянно, поэтому локоть В.Г.Ступина также постоянно ощущаю у своего бока. Стоит сделать мне небольшую паузу, как я чувствую его еще явственнее: «О чем речь?» Разговор египетских генералов и офицеров продолжаю переводить, хотя, может быть, он уже проходит час, полтора, два, три часа. Бывали эти-учения и по четыре, и по пять часов кряду, разумеется, с чаем, кофе, кока-колой.

Обстановка иногда бывала очень серьезной, подчас боевой. Я уже не говорю о тех дополнительных осложнениях, которые принесла вспыхнувшая в марте 1969 года «война на истощение». Поэтому стараешься, не дожидаясь «локтя». Это был самый настоящий, изнурительный синхрон. Не тот, о котором приходилось слышать в Москве. В Москве переводчики синхронили на съездах КПСС, профсоюзов, других важных общесоюзных и международных встречах, и часто они имели перед собой текст выступавшего с высокой трибуны. Тут важно было не отстать и не забежать вперед слов делегата, а главное — закончить вместе с ним. Конечно, и по-настоящему, без текстов синхронили во Дворце съездов, Колонном зале и т. д., знаю многих из этих переводчиков и отношусь к ним с глубочайшим уважением.

Но разбор учения продолжается третий и четвертый час, страсти усиливаются, накапливается усталость. Весь во внимании, хотя перевод дается уже с большим трудом.

Помимо этого, такого рода перевод осложняется разными другими обстоятельствами: многие сидят на удалении, за колоннами, спиной; у других речевые недостатки или вообще негромкая речь и т. д.; третьи не хотят, чтобы их услышали русские, поэтому произносят слова невнятно. Бывали случаи, когда египтяне вообще не хотели, чтобы до русских дошел смысл того, о чем они говорят. Поэтому прибегали к разным методам. У комдива Хигази, например, в этих случаях гортанные арабские звуки зарождались в гортани и там же умирали, не вырвавшись наружу. В горле слышалась «каша звуков», или бульканье, как в электронной аппаратуре. Локоть Ступина тут уже «помочь» не мог.

Но вообще Ступин относился к понимающим людям. Он вникал в ситуацию сходу. Видел, что переводчик бессилен что-либо сделать в сложившемся положении. Однако, не всегда было такое понимание даже у таких советников, как Виктор Гаврилович. Иногда, по своей вине или по чужой, переводчик становился «козлом отпущения»: на него сваливали неудачи, возникшие в результате переговоров, мягко говоря «недопонимание» между советниками и подсоветными. Все же таких недоразумений, возникших по нашей вине, было мало. Но, пожалуй, каждый переводчик может вспомнить хотя бы один случай, когда ему приходилось спасать ситуацию в целом или подсоветного, или специалиста.