Читать онлайн «Тогда в Египте... (Книга о помощи СССР Египту в военном противостоянии с Израилем)». Страница 129

Вообще было интересно и поучительно наблюдать, как менялось отношение к советникам по мере углубления общения, появления симпатии на личной основе, обычного человеческого интереса к партнерам из другого мира, с иными традициями, взглядами, запросами. Это проявлялось во многом. В попытках узнать покороче, выяснить боевую биографию, взглянуть на фотографии близких, в рекомендациях поехать посмотреть какие-то интересные места. В дома нас, правда, не приглашали. Тогда действовали суровые ограничения на общение с иностранцами. Тем более из военной среды, а о народной дипломатии никто и не слыхивал. И все же память хранит образ и облик многих египтян, с которыми работали, жили бок о бок, играли в футбол, болтали о жизни и которые стремились помочь нам лучше узнать свой язык и народ.

Развлечений было немного, а расслабиться хотелось хоть иногда. Изредка (все сидели по разным точкам) удавалось провести вечерок вместе с товарищами — ребятами из Московского университета и отметить получение нечастой посылки из дома с селедкой или баночной воблой под местное пиво «Стелла» и с осточертевшим белым хлебом. У меня от той поры остался друг — Саша Макеев, происходивший из старой интеллигентной московской семьи, с которым было много общего. Он сейчас стал солидным Александром Владимировичем, преподавателем известного московского вуза, а тогда был мечтательным парнем, заядлым театралом, любителем и знатоком русской литературы. Вечера мы с ним, деля одну комнату на двоих на вилле Сауд 2 вблизи госпиталя Гелиополис в Наср-сити, часто проводили вместе за обсуждением общих дел, вспоминая дом и семьи, размышляя об увиденном. Такие вечерние бдения под большую банку шоколадного мороженого в душном и унылом номере с выкрашенными мрачной краской стенами, где единственным ярким пятном была большая афиша Смоктуновского в роли Гамлета над изголовьем наших постелей, составлявших основную меблировку этого скромного обиталища, заменяли многое. Ведь мы были оторваны от близких, не получали регулярно газет, телевизоров не было, а информацию выуживали из скупых местных источников. О гибели Гагарина вычитали из «Аль-Ахрам», а о текущих событиях частенько вообще могли ничего не знать. На этом фоне разговоры с близким по духу человеком воспринимались как яркая отдушина, они не давали закиснуть, помогали скоротать свободное время.

Более-менее доступным было посещение кинотеатров, роскошных по тем временам, рассчитанных на панавижн, с кондиционированием, ливрейными билетерами и прохладительными напитками, разносившимися во время просмотра. В них постоянно крутили неплохие иностранные фильмы, всюду разные, так что было на чем остановиться. Фильмы были неплохой отдушиной и в эстетическом, и в физическом плане. Однако некоторые бдительные товарищи из старших офицеров пытались противодействовать систематическим посещениям киносеансов, имея ввиду, что переводчики могут попасть в запретные идеологические тенета и оберегая их от изощренного политического влияния западного кинематографа. Только доводы в пользу того, что переводчики ходят в кино исключительно с профессиональной целью — лучше освоить язык вероятного противника — сохранили возможность проводить время с пользой для себя и, действительно, для дела.

Корпус переводчиков в основе своей состоял из недавних студентов, энтузиастов, зацикленных на языке, культуре, истории арабов. В массе совсем молодые люди, они считали признаком хорошего тона добиться того, чтобы не отличаться в речи от арабов, а высший кайф достигался тогда, когда египтяне не могли толком определить по языку — кто перед ними. Среди таких знатоков выделялись два Геннадия — Бочкарев и Горячкин, Володя Климентов, Игорь Тимофеев, Игорь Куликов. Хотя все кончали разные вузы, но Египет нивелировал всех, и выпускников Института восточных языков, и питерского восточного факультета, и военного института. Такие познания приобретались нешуточным трудом и оттачивались на практике, которой было избыточно много.

Надо сказать, что не в последнюю очередь уроки советских военных воспринимались в массе с благодарностью и не пропадали зря, в том числе и заслугами переводчиков, обеспечивавших толковый перевод. Вспоминаются длительные насыщенные беседы моего генерала с «подсоветным» — начальником оргмоба генералом Ахмадом Заки Абдель Хамидом, который здравствует и поныне и занимает руководящий пост в одной из крупных египетских фирм. Это были беседы в общем-то двух равных по уровню знаний человек, хотя и с разным жизненным опытом. Русский генерал был выходцем из трудовой семьи, во время воины дослужился до высоких чинов, окончил академию и был весьма эрудированным и подготовленным в военном отношении человеком. С другой стороны стоял потомственный военный, честный, не зашоренный человек, который считал, что учиться боевому искусству не зазорно и никогда не поздно. Его точку зрения разделяли очень многие в управлении, которое было своего рода элитным, поскольку отвечало за святая святых армии — мобилизационную готовность, комплектование войск, поставки вооружений и многое другое, от чего зависел успех и дееспособность армии как единого механизма.

Однако не во всех случаях взаимодействие было полным. Были и египетские военные на высоких командных должностях, воспитанные на традициях британской армии, окончившие престижное учебное заведение в Сэндхерсте или в других английских военных центрах. Эти высокопоставленные военные чиновники никак не могли смириться с тем, что должны выслушивать советы коммунистов. Не берусь судить об их знаниях, но первоначально конфликты возникали из-за того, что местные военные руководители поголовно не знали номенклатуры советского оружия, которое уже довольно прочно утвердилось в обиходе египетской армии, вытеснив английские трех- и шестифунтовые пушки, минометы, автоматы Ланкастер, стен-ганы и другие старые виды носителей, имевшихся на вооружении пехоты. Вообще египтяне оперировали между собой такими понятиями, как автомат короткий, автомат длинный, пулемет легкий, пулемет тяжелый и т. п., что отвечало особенностям поэтичного арабского языка, не приспособленного для точной передачи всяких технических заумствований. Наши же полковники, привыкшие к точности, к строгому и неукоснительному соблюдению всех инструкций и официальным обозначениям образцов оружия, буквально выходили из себя, слыша такие, с позволения сказать, термины и требовали конкретики, достававшейся с большим трудом в процессе длительных переговоров с каким-нибудь лейтенантом по плохой связи во фронтовой мастерской, который оказывался более осведомленным по части номенклатуры, чем его высокие начальники. Бывали ожесточенные споры о преимуществах советского и западного оружия с англофилами. Мы опровергали несправедливые нападки данными из статей в американских журналах о том, как американские морпехи во Вьетнаме вооружались нашими Калашниковыми вместо М-16 и предпочитали наши минометы своим. Некоторые египетские генералы из принципа говорили с русскими только по-английски, не считаясь с тем, что переводчик-арабист мог и не знать этого языка. При этом уровень осведомленности энглезированного собеседника в нем частенько оставлял желать лучшего и порождал стремление, подпитывавшееся тогда юношеским максимализмом, уесть «знатока», чтоб впредь не повадно было показывать свое мнимое превосходство, и это удавалось. Вспоминается один случай, положивший начало скрытой неприязни со стороны одного бригадира-вооруженца. Он был англофилом до мозга костей, и даже, по-моему, со своими пытался говорить по-английски. Зацикленность на этом языке он прикрывал желанием лучше донести мысль до собеседника, а на самом деле просто перекладывал с языка на язык одно и то же, поэтому и по-английски получался в итоге пулемет короткий. Окончательно развело нас разное отношение к часто употреблявшемуся слову vehicle. Он с нажимом, всякий раз подчеркивая тем свою правоту, произносил его как вехикл, а я, без нажима, — как виикл. Видно, потом он узнал у жены-англичанки как следует правильно артикулировать это слово, но с той поры во время встреч обращался только к советнику, будто меня рядом и не было. Неприятно, конечно, но переживаемо.