Читать онлайн «Йоханн Гутенберг и начало книгопечатания в Европе». Страница 70

прежде доступную лишь богачу и королевскому званию, ныне встретишь везде, даже в хижине — книгу.

А еще через год то же скажет о Библии, которую можно найти даже на постоялом дворе, другой немецкий гуманист — Конрад Цельтис. И печатники к этому времени появятся в глухих и периферийных уголках Европы, и просветители среди них тоже будут. Как ни далека от наших дней та утопическая конструкция, которой служил Гутенберг, для его эпохи, а затем в течение еще двух столетий она была отрицанием социального и духовного угнетения, а потому история постаралась сперва его замолчать, потом на разные лады «пригладить».

Изобретение книгопечатания — по точной, хотя идеалистической формуле одного из инкунабуловедов старшего поколения (К. Вемера), явило собою «вторжение техники в область духа». Эта область в техническом плане опередила все почти сферы собственно материальной культуры, в которых еще столетия царил ручной труд. Техника сама по себе и предпринимательство как таковое безразличны к назначению и качеству того продукта, которым они во множественном единообразии забрасывают людей. Условием приложения технического принципа является лишь тенденция к предельной унификации и повторной множественности одного и того же объекта, следствием — максимальное упрощение задачи. Поэтому технический прогресс на начальном своем этапе, пока под его воздействием не внедрятся в общественное сознание унификационные принципы, может исходить только из объектов, уже тяготеющих к унифицированной множественности. Технический прогресс и буржуазное развитие зарождались в недрах средневекового строя. И вполне закономерно, что одно из первых своих приложений технический принцип нашел именно в книге. Можно даже утверждать, что книгопечатание, коему немалая роль принадлежала в разрушении этого строя, как изобретение является глубинно средневековым и, если не много позднее, то лишь в XV в., на сломе Средневековья могло иметь место. Предпосылок для унификации собственно материального производства в пестроте средневекового мира не было. Если случались усовершенствования средств производства, общим достоянием они становились крайне медленно: каждый ремесленник, цех, город был заинтересован в сохранении трудовых секретов. Специфической для европейского Средневековья общностью была общность идеологической структуры, общность основополагающих ее источников, общность связанного с нею «священного» языка и «священного» письма, для Запада латинского. И, как следствие, с одной стороны — тенденция ко всемерной унификации принципов и первоисточников идеологии, с другой — непрекращающаяся и разнозначная борьба за социальные ее основы. В такой идеологической структуре безразличия техники к объекту своего приложения быть не могло, ибо объект избирался не извне, а изнутри этой структуры, людьми, ею духовно и физически обусловленными. Вполне справедливо, что Гутенберг, как Колумб, всецело принадлежит Средневековью. Поскольку европейское Средневековье, несмотря на единую шапку своей религиозно-идеологической системы, не менее, если не более, чем любая иная эпоха, неоднородно, для понимания начала европейского книгопечатания существенно, какую позицию в той эпохе представлял его изобретатель, Йоханн Гутенберг, своим изобретением положивший в ней начало Нового времени. Просветительское назначение изобретения, просветительское направление печатной деятельности Гутенберга из средневековой структуры, из той роли, какая в ней принадлежала книге, из сложившейся в предшествующий изобретению и совпадающий с началом книгопечатания период идеологической и социальной ситуации выводится почти как алгебраическая формула. Сущность же всякого Просвещения — в признании за каждым права не вообще на знание как таковое (в школы и университеты и в Средние века принимали, как правило, без социальных ограничений), а на самостийное познание основ своего бытия, как они рисуются данной эпохе, и в каждом человеке — способности к их постижению. Это явление отвечает массовому пробуждению самосознания в социальных слоях, авторитарно управляемых и так или иначе, хотя бы духовно, угнетаемых. Значение периодов Просвещения в том, что они отрабатывают идеологические обоснования будущей революции и социального переустройства, опровергают «святость» господствующих институтов. Это Просвещение в эпоху, когда жил Гутенберг, шло не от светского знания (и распространение гигиенических, технических, исторических и иных фактических знаний само по себе с равным успехом может служить антипросвещению, фашизм тому лучший пример) и не от восторгов — вовсе не демократических — перед языческой античностью, легко применявшихся к прославлению власти светской и церковной. Это Просвещение касалось того, что по тогдашним представлениям составляло основу человеческого бытия — отношение человека к богу, ближнему и «миру», его пути к «вечному спасению». Тем самым «любовь к людям» просветителей того времени заключалась в том, чтобы проповедовать всем немногочисленные и в основном неизменные источники познания этого пути. Только перед задачей этого Просвещения — дать каждому человеку книги, ведущие к «вечному спасению», — развитая и вполне жизнеспособная система книгописания была наглядно бессильной: длительный труд, результатом которого был каждый раз один список, мог удовлетворить лишь нужды небольшой и в основном имущей или ученой части «христианского человечества», оставляя другую, значительно большую его часть во власти духовенства, занятого «мирскими делами», стяжательством и своекорыстно искажающего «божье слово». Идее этого Просвещения в ее столкновении с умом и умением ремесленно-техническим Европа и обязана изобретением книгопечатания. И потому оно могло произойти лишь в тот особый и недолгий период равновесия — равновесия между латинской и национальной традициями, между социальными силами тогдашней Германии, на фоне сложившейся в ней революционной ситуации и патриотического пробуждения. Неслучайно стимул к нему возник именно в Германии. Для Франции и Англии «всехристианские» задачи уже были оттеснены национально-государственными. В Италии при всем ее блистательном расцвете не было объединяющей все слои сквозной идеи. Национальное самоутверждение здесь было привязано к комплексу возрождения Римской империи, что всеобщим стимулом к Просвещению стать не могло, ибо народных масс не учитывало. По социально-идеологической своей безопасности (и даже выгодности) изучение языческой античности и смогло так процвесть, одеянием буржуазной революции античность стала лишь с XVIII в. Религиозное просвещение и стоявшая за ним идея общества-церкви касались каждого человека, всех классов, любого народа. Конечно, в нем тоже шло свое идейное и социальное расщепление: ad pauperum utilitate — «для пользы бедных» будет готовить тексты официальной римской печатни и Андреа Бусси — ученый библиотекарь папы Павла II. Что Гутенберг при своих технических поисках не помышлял о духовном перевороте, неверно: духовный переворот и был целью мистического просветительства, только мыслился он не как секуляризация, а как сакрализация всякого познания (включая и научное — в постижении божественной связи явлений), как очищение человечества через совершенствование каждого на «пути к спасению», почерпнутом в «священном писании» — и претворенном в действие. Таков был субъективный смысл подвига Гутенберга, отвечавший реальной во всех слоях (но, конечно, не во всех людях) потребности найти свою тропинку на этом пути. В смысле распространения религиозного знания среди мирян можно говорить об «обмирщении культуры» как стимуле к изобретению книгопечатания. И о гуманизме: мистическое признание за каждым человеком возможности познания бога и контакта с ним было одним из признаков и движителей европейского Возрождения.