Читать онлайн «Мемуары. 50 лет размышлений о политике». Страница 95

В прошлом он протежировал Альберу Камю 146, который был моложе его. Когда тот возвратился в «Комба», переживавшую трудности в начале 1947 года, отношения между этими двумя людьми постепенно стали напряженными. А. Камю брал на себя инициативу, спорил о будущем газеты, как если бы являлся ее основателем или директором. Он не посягал на власть Пиа, поскольку тот ее и не употреблял. Оба они ушли из «Комба», когда половину ее акционерного капитала перекупил тунисский делец Смаджа, а политическим директором стал Клод Бурде. Пиа пошел по дороге голлизма, выступал позже на страницах «Карфур» («Carrefour»), еженедельника Амори, который все более и более скатывался на крайне правые позиции. Он оказался в числе тех, кто обрушился на Альбера Камю после получения им Нобелевской премии. Пиа присоединился и к тем людям, которые обвинили меня в намерении обречь «пье-нуар» 147 на концентрационные лагеря, когда я стал выступать за независимость Алжира. Может быть, он не вынес долгой неизвестности, добровольно избранной. Может быть, страдал от того, что не смог себя реализовать, и переносил на других озлобление, которое испытывал по отношению к самому себе. Я хочу помнить Паскаля Пиа таким, каким он был в марте 1946 года, — директором, признанным несравненной командой, с легкостью бравшим на себя неблагодарный труд, оставлявшим для других свет, которого, как кажется, он намеренно избегал.

Именно по просьбе Паскаля Пиа, откликаясь, вероятно, на предложение Андре Мальро, я стал регулярно выступать на страницах «Комба»[107]. В первых моих статьях рассматривались одна за другой различные политические партии, действовавшие в 1946 году. По причинам, которые я плохо себе представляю, статьи были замечены. Альбер Оливье и многие другие меня с этим поздравили, не без некоторой тени удивления. В узком мире прессы эти публикации сразу же обеспечили мне известность, которую никоим образом не могли принести мои довоенные книги, неизвестные большинству журналистов. Я стал автором передовиц, éditorialiste’ом в собственном смысле этого слова, а не только «columnist’ом», обозревателем. Поочередно с Альбером Оливье и реже с другим журналистом, который подписывался как Марсель Жимон, я готовил передовые статьи, которые помещались в левой колонке на первой полосе.

Весной 1946 года споры шли о Конституции, проект которой вырабатывало Учредительное собрание, об отношениях между компартией и другими партиями, об экономических трудностях, о переговорах с Хо Ши Мином и, в более широком плане, об отношениях метрополии с Французской империей, уже окрещенной Французским союзом.

Для издательства Ф. Вианне я написал очерк «Защита Франции» («Défense de la France»), который вошел в книгу, озаглавленную «Французы перед лицом Конституции» («Les Français face a la Constitution»). Молодой юрист, которого я мало знал, подготовил для этой книги краткий обзор французских конституций, начиная с 1789 года. Мой очерк, составивший вторую часть издания, более короткую, был посвящен будущей Конституции. У меня сохранились настолько неприятные воспоминания об этом тексте, что он не включен ни в одну из библиографий моих трудов, которые то один, то другой из моих помощников составляли в последние двадцать лет. Несколько дней назад я перечитал очерк, испытав, скорее, приятное удивление.

Не потому что он в чем-то являлся оригинальным. В очерке развивались некоторые идеи, носившиеся в воздухе, бывшие модными, которые, впрочем, творцы Конституции не восприняли: усиление института президента Республики благодаря способу его избрания и путем наделения его властными функциями (право роспуска [нижней палаты] без согласия Сената), предоставление правительству права прекращать парламентские дебаты, более строго контролировать деятельность Собрания; я высказывал робкое предпочтение поименному голосованию 148 [за кандидатов в депутаты] в два тура, не веря в возможность успеха этого предложения. Несколько предложений были заимствованы у Жакье-Брюэра, то есть у Эммануэля Моника и Мишеля Дебре.

Моя кардинальная ошибка заключалась в том, что я с самого начала не обрисовал политический контекст обсуждения проекта Конституции, а именно — борьбу между тремя силами, развернувшуюся после их возвращения во Францию, а также осложнения, вызванные годами войны и оккупации. Внешне, в период от Освобождения и до избрания первого Учредительного собрания, страной управлял генерал де Голль, его поддерживали три крупные партии — коммунисты, социалисты и МРП, причем эта последняя получала большинство голосов умеренных или радикал-социалистических избирателей. При Третьей республике в центре и в правой части политического спектра никогда не было организованной партии. Деятели правого толка входили в Национальный совет Сопротивления, но когда состоялись всенародные выборы, то самые большие козыри оказались в руках МРП; это движение заявляло о своей близости к Генералу, его руководители были признанными деятелями Сопротивления; оно казалось единственной силой, способной удержать совместный напор социалистов и коммунистов.

Но эта первая конфигурация скрывала два коренных конфликта: компартия — против всех остальных партий; все, или почти все, партии — против Генерала. Он никогда не считал, что его миссия завершится после Освобождения и избрания Учредительного собрания. Он питал надежду обеспечить Францию прочными учреждениями и управлять ею, по крайней мере в течение нескольких лет. Когда генерал де Голль ушел в отставку в начале 1946 года, то рассчитывал вернуться к власти через несколько месяцев. Вспоминаю, как Андре Мальро, после встречи с ним, сказал: «Мы придем обратно через полгода».

Почему произошла отставка Генерала в январе 1946 года? Он посчитал, что партии не смогут управлять страной, но думал также, с основанием, что Учредительное собрание не выработает Конституцию, обеспечивающую ему место, которое он хотел бы занять в Республике. Все партии, не исключая МРП, более или менее ясно поняли, что Генерал не откажет партиям в праве на существование, но не намерен получать власть из их рук. Он не желал править страной в качестве председателя Совета министров. Не потому, что был на это неспособен; напротив, он обладал врожденным даром «дебатировать», участвовать в парламентских прениях. Я был свидетелем того, как Генерал выступал в Собрании, в ходе обсуждения, начатого по предложению Андре Филипа[108], дав понять, что уйдет в отставку. Его выступление произвело впечатление на Собрание, но не убедило его. В 1947 году уже произошло разделение между коммунистами и некоммунистами, но в конечном счете партии объединились ради принятия Конституции, которую Генерал считал несовместимой с интересами нации и со своими собственными амбициями.