Читать онлайн «Мемуары. 50 лет размышлений о политике». Страница 173

Диагноз, поставленный мною Четвертой республике и ситуации 1958 года, вплоть до сегодняшнего дня остается неизменным, и к нему довольно часто обращаются нынешние историки: «Враждебность к Четвертой республике походила на ту, которая наблюдалась в 1940 году по отношению к Третьей республике. Эта суровость, не исключающая какую-то долю несправедливости, выражает по меньшей мере одно здоровое чувство: французам надоело то, что министерская чехарда превращала их в посмешище для всего мира. Какими бы ни были последствия нестабильности, пусть даже не такие крупные, как обычно думали, частота правительственных кризисов дискредитировала режим в глазах французов и иностранцев. Страна не может в течение длительного времени подчиняться тем, кого презирает».

Напротив, я положительно оценил дипломатические результаты (Атлантический альянс, примирение с Германией, европейская организация) и экономические результаты, превосходившие те, на которые надеялись оптимисты в момент Освобождения. Упрекали ли французы Четвертую республику за то, что она потеряла империю, или за то, что она хотела эту империю спасти? За то, что она приравняла потерю империи к национальному бедствию, или же за то, что недооценила ее значение? «Четвертая республика натолкнулась на препятствие — алжирскую войну, оказалась неспособной ее продолжать, ее выиграть или завершить путем переговоров; ход был передан следующему игроку».

В те дни я трактовал Конституцию как парламентско-монархическую — диагноз, не опровергнутый последующими событиями, — и не обнаруживаю в рассматриваемой статье никаких следов систематического антиголлизма, который мне с тех пор приписывали, прибегая к более удачным доводам: «Из-за того, что плебисцитарный элемент не был встроен в демократический режим, по примеру английского и американского режимов, Франция колеблется между безликостью парламентариев второго сорта и блеском харизматического вождя. Генерал де Голль в полном смысле слова является харизматическим вождем, но он питает исторические амбиции какого-то нового Вашингтона». Осенью 1958 года Борис Суварин, друг Жака Шевалье, сообщил мне, что генерал де Голль пытается завязать переговоры с ФНО при посредничестве Фареса и Амруша. Переговоры эти провалились.

Я написал также, в мае 1959 года, статью об экономической политике правительства. Ж.-М. Жаннене, бывший тогда министром, послал мне открытку: «Только что прочитал в „Прёв“ вашу статью о нашей экономической политике. Это лучшее — и единственное серьезное — изложение ее, которое когда-либо было сделано. Благодарю, и спасибо за замечание о том, что я не „либерал“».

В связи с первой годовщиной существования нового режима я напечатал в «Прёв» еще одну статью, озаглавленную: «Год спустя. Шарль де Голль между ультра и либералами». И здесь, будучи верным самому себе, я проанализировал алжирскую политику Генерала, проявляя терпимость: «…тем, кто считал справедливым признание права Алжира на самоопределение, тем, кто считал противным призванию Франции в XX веке желание сохранить при помощи силы колониальное господство, нет никаких причин отступаться от своих идей. Пусть в нынешней ситуации президент Республики не в состоянии делать ничего иного, кроме того, что он делает, из этого еще не вытекает обязанность одобрять то, что накануне критиковали. Или же тогда следует прийти с повинной и сожалеть о нападках, которым подвергали Ги Молле». Что же касается моего отношения к самому Генералу, то оно выражается в формулировках, с неизбежностью нюансированных, даже двусмысленных. У меня вызвал сожаление соблазн уйти во внутреннюю эмиграцию (например, в случае Мендес-Франса): «Пятая республика существует, и во Франции, в ее настоящем виде, генерал де Голль является наилучшим из возможных монархов при режиме, наилучшем из всех возможных плохих режимов… Он обладает личной властью, но он восстановил Республику в 1945 году. Он направил по нужному руслу революцию 1958 года, чтобы из нее выросла авторитарная Республика, а не какая-то разновидность фашизма или военного деспотизма. Он хочет спасти остатки французской империи, но он предоставил территориям Черной Африки право на независимость. Он ведет войну в Алжире, но не исключает каких-то перемен». Вывод: мы хотели бы ему помочь, но по-прежнему верим в то, что движение Алжира по направлению к независимости неодолимо. А пока — пусть он действует.

Серия статей в «Прёв», вплоть до последней, завершенной 20 апреля 1962 года, отражает неуверенность моих оценок и, может быть, еще более — колебания моего настроения. Осенью 1959 года, после речи 16 сентября о самоопределении 222, я предвидел, не рискуя ошибиться, что ФНО и Временное правительство Алжирской Республики (ВПАР) откажутся от приглашения прекратить вооруженную борьбу и принять участие в электоральной баталии. Генерал предлагал путь, промежуточный между «французским Алжиром?» и «уходом», пройдя который Алжир был бы тесно ассоциирован с Францией, имел автономию в каких-то французских рамках. Но существовал ли этот промежуточный путь?

В марте 1960 года, после кризиса баррикад 223, я выразил восхищение действиями Генерала в статье под заголовком «Единственный человек, одинокий человек» 224, хотя и заметил, что провозглашения принципа самоопределения будет недостаточно для прекращения кровопролития. Бойцы ФНО не положат свое оружие в шкаф, пока правительство не уточнит условия осуществления этого принципа. Без переговоров с ФНО или ВПАР не удастся выйти за рамки пресловутого триптиха Ги Молле (прекращение огня, выборы, переговоры). В то же время название статьи, написанной во славу «единственного человека, одинокого человека» передавало мои сомнения, мое беспокойство: следует ли заменять демократическую легитимность легитимностью одного человека — избранника Истории? «Чем сильнее Генерал настаивает на личном характере легитимности, которой он обладает, тем больше ослабляет конституционное здание, которое сам же воздвиг… Генерал де Голль почти постоянно вынужден был делать противоположное тому, что хотел бы делать. Он питает отвращение к мятежу, и он начал свою политическую карьеру как мятежник. Он питает отвращение к государственным военным переворотам, и он пришел к власти в мае 1958 года, благодаря военному перевороту, угрожавшему законной власти. Он страстно желает объединить французов, и это никогда ему не удается, ибо такое единство противно природе задач, которые стоят уже двадцать лет». Отсюда — его намерение идти к национальной легитимности, воплощенной в одном человеке, через самые причудливые перипетии.