Читать онлайн «Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914–1920 гг. Книга 1.». Страница 84

Милюков во время поездки членов Государственной думы в союзные страны в 1916 г. имел свидание с Масариком и Бенешем и после приёма Масарика Брианом в том же году решительным образом повернул в сторону полной независимости Чехословакии. Прежние обещания Николая II русским чехам в сентябре 1914 г. погашались фактическим прекращением Романовской династии в России. Создавать особое Чехословацкое королевство под скипетром великого князя из Романовых Временному правительству не приходилось ввиду того положения, в каком очутились Романовы в России, а сажать на будущий чешский трон короля из какой-либо другой европейской династии после неудачного опыта славянских стран (вроде Болгарии) и неславянских (вроде Греции, Румынии, Албании) было прямо опасно для России.

Вот почему Милюков сразу же стал на позицию полного «самоопределения» чехословацкого народа в вопросе о форме правления, считая, что демократическая республика — наиболее выгодный для России и при этом объективно единственно возможный исход. Характерно то обстоятельство, что Приклонский, зная, что Милюков в 1916 г. установил связь с Масариком, тогда же и Штюрмеру и Покровскому доказывал, сколь невыгодно для России поддерживать Масарика, и ссылался на книгу Масарика «Россия и Европа», которую едва ли Штюрмер и Покровский читали. Приклонскому удалось внушить им обоим отрицательное отношение к будущему главе Чехословацкого государства, и только Февральская революция поставила этот вопрос на настоящие рельсы. Милюков, однако, до такой степени не доверял всему Славянскому столу, что, несмотря на уход Приклонского, он, например, чешское дело, ввиду той важности, которую он ему придавал, вёл сам вместе с Борисом Алексеевичем Татищевым, своим директором канцелярии, минуя Нератова, так как опасался, что и Нератов заражён взглядами Приклонского.

Последний сразу же по пришествии Милюкова уехал за границу и при Временном правительстве активного участия в работе министерства не принимал. Нужно отметить, что Приклонский, как и следовало ожидать, был одним из тех очень немногих чинов, которые с самого начала отнеслись отрицательно к Февральской революции. В противоположность Догелю, он и Половцов ещё до их официального увольнения прекратили с момента революции хождение в министерство, будучи, по-видимому, прекрасно осведомлены, как к ним относятся.

Чешский вопрос я отмечаю в первую очередь, потому что он возник при Милюкове хронологически раньше других — польского, например, оформившегося лишь к середине марта, между тем как чешский был поднят буквально в самые первые дни Февральской революции, ещё до официального торжественного оповещения всех держав о совершившейся в России «перемене формы правления». Этот последний документ, в составлении которого принимали участие Нольде, Татищев и я, представляет в высшей степени интересный акт.

Татищев, придя ко мне, просил меня составить короткую докладную записку для Милюкова о том, как по международному праву и нашим дипломатическим прецедентам следует извещать иностранные государства о Февральской революции, особенно подчёркивая то обстоятельство, что речь идёт о «перемене формы правления». Собрав в тот же день все нужные сведения, я пришёл к Татищеву, и вместе с ним мы отправились к Нольде, где с манифестом Михаила Александровича в руках стали обсуждать, о чём, собственно, нужно извещать иностранцев.

Основываясь на буквальном смысле этого манифеста, я считал необходимым извещать лишь о возникновении Временного правительства и о преемственном переходе к нему всех прежних прав и обязанностей, международно-правового актива и пассива прежнего российского императорского правительства, упоминая только о том, что вопрос о будущей форме правления будет решён Учредительным собранием, говорить же о «совершившейся перемене формы правления» мне казалось преждевременным, так как теоретически на основании рассматриваемого манифеста Учредительное собрание могло высказаться за монархию и тогда в России никакой «перемены формы правления» не последовало бы.

Нольде стоял на диаметрально противоположной точке зрения. Он считал, что суть сообщений как раз и заключалась в том, что «перемена формы правления» уже произошла — раньше было царское правительство, теперь Временное, «и кто его знает, сколько оно будет существовать, а Учредительное собрание, может быть, и совсем не соберётся». Эти загадочные слова, толковавшие манифест Михаила Александровича в смысле окончательного падения монархии и произнесённые лицом, стоявшим к правительству ближе нас двоих — Татищева и меня, вызвали ядовитое замечание Татищева о «временнодержавии», и так как все мы были настроены одинаково сочувственно к Временному правительству, то рассмеялись, и Нольде прибавил, что, мол, «это и будет самый лучший исход».

Хотя впоследствии Нольде и стал членом комиссии по созыву Учредительного собрания и был арестован большевиками в ноябре 1917 г. вместе с П.П. Гронским, В.Д. Набоковым, М.В. Вишняком и другими, но в период министерства Милюкова он никогда не говорил об Учредительном собрании иначе, как о чём-то крайне далёком, если и не совсем мифическом. Тут же совершенно неожиданно Нольде в припадке откровенности сообщил, как он был приглашён на «частное совещание Временного правительства», где новые правители России задали ему вопрос: «Чем, собственно, занимаются министры?», и так как среди присутствовавших не было ни одного бывшего министра, то Нольде подробно им рассказал, «что министры делают». Об этом Нольде, опытный бюрократ, сын управляющего делами Совета министров, говорил с нескрываемым сарказмом.

Сообщение иностранным государствам, набросанное вчерне тут же, Нольде с собственным вариантом о «перемене формы правления» взял с собой для доклада Милюкову и последующего одобрения Временным правительством. Любопытно, что это извещение в окончательном виде вышло с упоминанием в самом начале о «совершившейся перемене в образе правления», а в конце говорилось об Учредительном собрании, которое-де «определит окончательный государственный строй России». Получилась неопределённость: на самом деле сообщалось лишь о перемене правительства, а не о перемене формы правления, которая могла быть или не быть, говоря абстрактно, в будущем.

Нольде, конечно, понимал эти юридические тонкости; поддаваясь общему настроению, он шёл дальше того акта, который сам же составил, то есть манифеста Михаила Александровича, и считал, что монархия в России уже пала. Сообщение Временного правительства, сделанное иностранному дипломатическому корпусу в Петрограде в вышеуказанном направлении, и за границей в дипломатических канцеляриях, и в прессе создало определённое впечатление о «падении монархии», и политический смысл Февральской революции усматривали в фактическом переходе России к республиканскому режиму. Наш Отдел печати, управляемый Александром Иосифовичем Лысаковским, впоследствии посланником при Ватикане, был подвергнут форменной осаде иностранными корреспондентами, в особенности интересовавшимися вопросом «о монархии и республике», и, несмотря на всю дипломатическую изворотливость Лысаковского, его часто ставили в тупик слишком откровенные расспросы по пункту, который намеренно затушёвывался Временным правительством.