Читать онлайн «Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914–1920 гг. Книга 1.». Страница 55

Всё это вместе достаточно объясняло их опять-таки показавшийся бы при других условиях бестактным шаг. Но в министерстве, где царила паника, это появление не только никого не удивило, но, наоборот, подняло было надежды на возможность возвращения Сазонова. Нератов на поставленный ему послами прямой вопрос, чем объясняется отставка Сазонова и не есть ли это поворот России в отношении к союзникам и к продолжению войны, ответил на первый вопрос искренним незнанием причин увольнения Сазонова, а на второй сказал, что если бы действительно такого рода поворот в отношении к союзникам и войне был у нового премьера, то он, Нератов, немедленно оставил бы свой пост. Этот ответ несколько успокоил союзных послов, так как Нератова они знали как ближайшего друга, помощника и доверенного Сазонова и могли действительно верить, что он не будет проводником совершенно противоположной политики Штюрмера. Но кто из них мог поручиться, что и Нератова через некоторое время не уволят так же неожиданно, как Сазонова?

Для нашего ведомства отставка Сазонова была первым серьёзным испытанием, и для тех из нас, кому довелось близко работать с Сазоновым, центр тяжести заключался не в его увольнении, а в назначении в такой напряжённый момент войны совершенно нового человека, аутсайдера Штюрмера, репутация которого была самой убийственной. Именно такой человек и мог совершить предательский удар, которого каждый из нас так боялся всё это время, а именно выхода России из войны. До тех пор пока во главе ведомства стоял Сазонов, мы были спокойны, мало того, нас уж не так тревожил бы его уход, если бы он был заменён каким-нибудь профессиональным дипломатом, разделявшим отношение Сазонова к союзникам и войне. Несколько раз уже в 1916 г. по министерству ходили слухи об уходе Сазонова и назывались кандидаты — Извольский, Чарыков, реже М.Н. Гирс, которого не считали даровитым дипломатом.

Помню, как приблизительно за месяц до ухода Сазонова Догель расспрашивал меня о моём дяде Чарыкове и сказал мне, что он из очень осведомлённого источника узнал, что его прочат в министры на место Сазонова. Но раз на место Сазонова назначался не его единомышленник и коллега по профессии, а лицо более чем подозрительное в отношении к главному вопросу внешней политики того времени, а именно к войне, то для нас уход Сазонова вырастал в историческое событие, и, как показал опыт, мы были правы в своём восприятии этой отставки, так как Сазонов оказался последним министром иностранных дел России из профессиональных дипломатов.

До сих пор, если мы и не считали Сазонова гениальным политиком, если нам, ближайшим его сотрудникам, особенно ясны были его поверхностные знания во многих важных отраслях внешней политики, если такой основной для русской дипломатии вопрос, как славянский, Сазонов мало знал и ещё меньше понимал, если, наконец, его слабости в отношении определённых лиц, Шиллинга, Базили и других, не вполне достойных того внимания, которое им уделял Сазонов, были общеизвестны, то всё же, во-первых, Сазонов был в министерстве своим человеком, которому лично все доверяли и большинство недостатков которого было недостатками общераспространёнными в этой среде, и, во-вторых, Сазонов был честным русским человеком, про которого мы знали, что он Россию не предаст, а про Штюрмера этого сказать было нельзя.

Вот по этим двум основаниям уход Сазонова создал в министерстве панику — все текущие дела приостановились, и мы тщетно справлялись друг у друга и у Нератова, что всё это может значить. Кошмар сепаратного мира с Германией вставал воочию перед нами, и каждому из нас, как в момент большевистского переворота, надо было ответить, что же в этом случае делать. Шиллинг, занимавший должность директора канцелярии министра и начальника наиболее ответственного I Политического отдела, ведавшего Европой в дипломатическом отношении, лично более других связанный с Сазоновым, сразу же после получения в ведомстве известия об уходе Сазонова, не дожидаясь приезда последнего, заявил Нератову, что не считает для себя возможным оставаться. Этот шаг Шиллинга никого не удивил, но и не вызвал подражания, так как то, что Нератов сказал послам, он повторил и нам: если он действительно заметит в Штюрмере поворот в сторону отрицательного отношения к войне, то он сам немедленно же подаст в отставку. Для нас это заявление Нератова было гарантией неизменности прежнего курса политики, и мы решили действовать по его примеру.

Этот пример Нератова стал для нас прецедентом и в последующих министерских сменах. Как при царском, так и при Временном правительстве и вплоть до большевистского переворота главным образом из-за твёрдого поведения Нератова весь состав ведомства и в Петрограде, и за границей оставался, за незначительными исключениями, на своих местах. Но вместе с тем Нератов превращался уже из просто старшего по чину коллеги в известный символ, который можно было бы определить так: «лояльность в отношении союзников и незаключение сепаратного мира с Германией».

Наконец, когда первое впечатление изумления рассеялось, то нам, в особенности тем, кто знал о линии поведения Сазонова во внутренней политике, стало понятным, что в той «министерской чехарде», которую так метко определил этим крылатым словом Пуришкевич, законная очередь пришла и за Сазоновым. Открытый протест Сазонова, вместе с некоторыми другими министрами, по поводу смещения вел. кн. Николая Николаевича с поста верховного главнокомандующего (хотя надо сказать, что лично Сазонов ни в каких дружественных отношениях с великим князем не состоял), его настойчивость в польском и в особенности в еврейском вопросах, его стремление найти общий язык с Государственной думой и, наконец, его нескрываемое отрицательное отношение к Распутину — всего этого, вместе с дипломатическими неудачами, главной из которых было болгарское выступление против России (и в ней не без основания обвиняли лично Сазонова), было совершенно достаточно, чтобы объяснить истинные мотивы отставки Сазонова в условиях, сложившихся к лету 1916 г.

Для нас необъяснимого в увольнении Сазонова было мало, но лишний раз вскрылось коварство государя, которого за эту малодушную жестокость в отношении своих ближайших сотрудников и неверность в личных отношениях высшая петербургская бюрократия ненавидела не менее, чем самые ожесточённые революционеры. Но в особенности это было убийственно тогда, когда обстановка войны требовала безусловной преданности и послушания царю со стороны высших чинов этой бюрократии. Этим своеобразным макиавеллизмом объясняется тот странный на первый взгляд факт, что у самых убеждённых монархистов-бюрократов при вести об отречении Николая II в марте 1917 г. вырвался вздох облегчения.