Читать онлайн «Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914–1920 гг. Книга 1.». Страница 106

Вопрос о литовцах и о Литве в период Милюкова не обсуждался в комиссии — он был поднят уже при Терещенко, но вопрос о Холмской губернии возник в самом начале работы комиссии, то есть ещё при Милюкове, и явился первым серьёзным испытанием русско-польских отношений в этот период.

Когда впервые этот вопрос был поставлен на очередь, то я в особой записке на имя Милюкова решительно воспротивился его обсуждению в комиссии Ледницкого по «некомпетентности» комиссии. Исходя из воззвания Временного правительства к полякам от 15 марта, где говорилось о том, что вопрос о границах между Польшей и Россией должен будет решаться на основании этнографического начала учредительными собраниями обоих государств, я считал невозможным предвосхищать решение этих собраний, а «подготовительные работы» полагал неуместными ввиду военно-стратегической обстановки, а именно оккупации Царства Польского австро-германскими войсками. Предчувствуя острое столкновение между польскими и русскими членами комиссии, я считал этот спор и юридически и дипломатически совершенно ненужным. На мою записку последовало одобрение Милюкова, не говоря уже об одобрении Нератова и Нольде. Действительно, Милюков употребил своё влияние, чтобы предупредить постановку такого щекотливого вопроса на очередь. Повестка была изменена, но против зачёркнутого вопроса о Холмской губернии было поставлено «отсрочивается». Когда я обратился за разъяснениями к Милюкову, тот мне ответил, что это только вежливая формула снятия вопроса.

Однако, как этого и нужно было ожидать, эта «отсрочка» и стала той лазейкой, которой поляки воспользовались. Были мобилизованы зарубежные польские круги, которые подняли вопрос в печати, и Ледницкий с ворохом газетных вырезок приехал к Милюкову, говоря, что «замалчивание» произведёт самое тягостное впечатление на всех друзей новой революционной России. На заявление Милюкова о юридической невозможности решения проблемы до созыва Учредительного собрания Ледницкий ответил, что поскольку решение зависит в конечном счёте даже не от русского Временного правительства, а от исхода войны, то соображения комиссии явятся лишь «вехами» на этом пути. Конечно, Милюков не мог сказать Ледницкому всего, что я изложил в моей записке. Он ответил, что «подумает». Ледницкий довольно решительно заявил, что поляки придают этому вопросу самое серьёзное значение и что он не ручается за успех работ комиссии, если подобные вопросы будут по распоряжению свыше изыматься из обсуждения.

Довольно ловко Ледницкий напомнил крайне неприятную для Милюкова в его теперешнем положении картину прохождения закона о западных земствах и самоуправлении в Царстве Польском в 1910 г., когда Холмская губерния была выделена из Царства Польского. Этот визит Ледницкого привёл к тому, что через несколько дней Милюков уступил. Он сам чувствовал себя сконфуженным, так как постановка этого вопроса в комиссии не соответствовала ни акту 15 марта — общей декларации Временного правительства по польскому вопросу, ни акту 16 марта 1917 г. об учреждении комиссии Ледницкого. Ни в одном из пунктов, составлявших компетенцию комиссии, не говорилось об определении будущих русско-польских границ, а перечень вопросов, подлежавших ведению комиссии, был составлен в таких точных выражениях, что не допускал расширительного толкования.

Однако, раз Милюков выразил согласие и вопрос стал обсуждаться в комиссии, надо было приложить все старания к его надлежащему решению. Для этого я сговорился с С.А. Котляревским, и с русской стороны нам было поручено вести это дело. Так как весь вопрос был затеян поляками и заключался в том, чтобы, придерживаясь текста Венского трактата 1815 г., включить Холмскую губернию обратно в Царство Польское, то есть теперь уже в будущую независимую Польшу, то, естественно, надо было прежде всего дать полякам выговориться.

Они сделали это с соответствующей помпой, разразившись рядом речей, подкреплённых аргументами международно-правового, конституционного и статистического характера. Не были оставлены без внимания также религиозный и финансово-экономический аспекты. Широкий фронт нападения основывался главным образом на психологической стороне, а именно, что выделение Холмской губернии есть акт Столыпина, продиктованный исключительно шовинистическими мотивами самого низкопробного свойства, и не может же революционная и демократическая Россия продолжать политику Столыпина! Все остальные аргументы, несмотря на их разнообразие и красочность, являлись второстепенными, при этом далеко не бесспорными, что чувствовали и сами поляки. Любопытно, что именно в этом психологическом наступлении поляки уже в сентябре 1917 г. имели успех, оказавшийся, впрочем, эфемерным.

Что касается вспомогательных аргументов, то к ним относился прежде всего анализ Венского трактата 1815 г., который сделал Грабский. По мнению Грабского, определяя границы Царства Польского, Венский трактат будто бы возлагал на русское правительство сохранение незыблемыми внутренних границ Царства Польского по отношению к России. Поэтому выделение Холмской губернии из состава Царства Польского являлось будто бы нарушением Венского трактата. Тезис Грабского в применении к границам Царства Польского являлся перефразировкой известного польского тезиса, по которому конституция Польши, дарованная Александром I, находилась под защитой Венского акта, и Наполеон III, заступаясь в 1863 г. за поляков, тоже пытался обосновать своё вмешательство Венским трактатом 1815 г. Выслушав все польские речи, я подробно ответил Грабскому на том же заседании и привёл особые декларации русских, австрийских и прусских делегатов на Венском конгрессе о том, что все вопросы о конституционном устройстве отдельных частей Польши, отходивших к России, Австрии и Пруссии, вместе с вопросами их административного управления всецело подлежат ведению соответствующих государств и не могут быть предметом чьего бы то ни было вмешательства. Эти запротоколированные на Венском конгрессе декларации трёх государств явились в своё время юридическим оправданием для всех тех изменений, которые были произведены Россией после 1830 и 1863 гг. в управлении Царством Польским. В частности, я сослался на уничтожение таможенной границы между Россией и Царством Польским в 1850 г. Если согласиться с тезисом Грабского, то пришлось бы говорить о незаконности с международно-правовой точки зрения не действий России в период 1815–1914 гг., формально основанных на Венском трактате, а самого Венского трактата 1815 г., участники которого сами в своих дипломатических донесениях признавали раздел Польши «противоречащим началам публичного права». Но это была бы область не международного права, а международной морали. Вот почему я предложил оставить в стороне Венский трактат и перейти к актам Временного правительства 15 и 16 марта.