Читать онлайн «Современницы о Маяковском». Страница 61

— Стихи понравились?

Я начала что-то несвязно, восторженно лепетать. Меня прервал Затворницкий:

— Ну, теперь вам только портретик с трогательной надписью получить от Владимира Владимировича!

Я ответила какой-то грубостью, но в дальнейшем всегда как-то вспоминала это едкое замечание и так никогда и не решилась попросить у Владимира Владимировича его фотографию. Говорить больше не могла, попросила у Маяковского папиросу и закурила. Это была первая папироса в моей жизни. Кругом стала собираться публика. Мы попрощались и ушли.

Выступление Маяковского в Киевском драматическом театре (б. театре Соловцова) 16 января 1924 года помню слабо. Помню только плохо освещенный, невероятно набитый народом Драматический театр. Помню, что в этот вечер Владимир Владимирович был очень зол и нервен. Громил Надсона[1].

— Пусть молодежь лучше в карты играет, чем читать этаких поэтов!

Доказывал необходимость агитационного стиха.

— Каждая папиросная коробка имеет шесть сторон, на которых можно и нужно печатать стихи!

Читал свои рекламы для Резинотреста.

В 1925 году Маяковский выступал в Киеве один раз. Это было зимой. Лекция была 3 февраля в зале б. Купеческого собрания. Опять, как и год назад, было невероятное количество публики, но на этот раз абсолютно отсутствовала так называемая "серьезная" публика — только молодежь, опять-таки интеллигентская.

В антракте, гуляя среди публики, Маяковский подошел ко мне. Говорил со мной очень ласково. Видя мое бесконечное смущение и полную неспособность вымолвить хоть одно слово, сказал:

— Приходите после стихов в артистическую, поговорим. Мы ведь год не видались!

Успех был большой. Весь помост заполнился народом, и Маяковский был совершенно притиснут к своему столику на эстраде. Когда толпа отхлынула, опять подошел ко мне. Пошли в артистическую. Там было много народу. Я стеснялась и спешила уйти. Владимир Владимирович рассердился:

— Я сейчас еду в исполком, буду читать всего "Ленина", поедемте со мной. И потом не отпущу вас, будем у меня чай пить. Стихи вам прочту, какие захотите!

Дальше произошла история, которую я долго не могла вспоминать без стыда и смущения. И только теперь, через пятнадцать лет, мне от этого воспоминания уже не стыдно, а смешно и грустно и больно, что никогда больше я не услышу добродушных и ласковых подсмеиваний Владимира Владимировича надо мной по поводу этого события, которое он часто вспоминал.

Произошло же вот что. Мой отец тоже был на вечере, и ему кто-то сообщил, что меня, чуть не насильно, увел в артистическую Маяковский. Разгневанный "благородный отец" решил помешать такому насильственному умыканию собственного дитяти и остался среди толпы, дожидающейся Маяковского. Возмущению его уже не было границ, когда под гром аплодисментов из артистической вместе с гениальным поэтом, а он считал Маяковского таковым, появилась я. На улице же отец, увидев, что домой, видимо, я не собираюсь, так как Владимир Владимирович подсаживает меня на извозчика, не выдержал и схватил меня за рукав.

— Таська, ты куда?

Смертельно испуганная и смущенная, я ничего не могла сказать. На помощь пришел Маяковский, познакомился, стал объяснять, что едем в исполком, будет читать "Ленина", очень будет рад, если отец поедет с нами. Был так любезен, что папа даже стал соглашаться. Но тут я, не выдержав больше, со слезами на глазах вырвалась из рук их обоих и, прорвавшись через толпу, бросилась бежать по Крещатику. За мной бежал папа, за папой Владимир Владимирович, сзади следовал извозчик, а за извозчиком заинтересованная любопытным происшествием публика. В таком порядке мы достигли здания исполкома, где Маяковский обогнал папу и подошел ко мне.

— Плакать не надо. Вот вам пропуск на лекцию. Приходите с папой. После читки мы его укротим и помиримся с ним. Я же пока пойду, меня ждут там.

Я взяла пропуск, но ревела, ревела без конца и на лекцию не пошла. На другой день Владимир Владимирович еще оставался в Киеве, но я не нашла способа выйти из дому и так и не видала его больше в том году.

1926 год. Опять зима. Конец января. На улицах Киева большие красные афиши, возвещающие лекции Маяковского об Америке.

Родители категорически отказываются пустить меня на лекцию без какой-нибудь достаточно солидной тети. Вечером, за чаем, я обратила внимание на таинственную рожицу и многозначительные знаки моей двенадцатилетней кузины, гостившей у нас. Вышла за ней в коридор.

— Вот, час назад, принесли тебе письмо, я подумала, может, ты не захочешь, чтоб тетечка и дядечка его видели.

Ребенок оказался понятливым. Дрожащими руками взяла письмо. На конверте адрес и мое имя написаны правильным детским почерком.

"Наташа

Если Вы не забыли что полтора года назад Вам взбрело меня видеть — позвоните Отель Континенталь: Или даже забредите и вызовите меня

Жму лапу

Владимир Владим.".

Снова поразил почерк. Это был не уже знакомый мне почерк Маяковского, а тот же, что на конверте. Что делать, кем написано письмо, как выйти из дому, как войти в громадный (мне он казался громадным тогда), ярко освещенный отель? Решение нужно было принимать быстро, до прихода отца. Выйдя в столовую я подошла к одной из теток (их всегда у нас в доме было великое множество) и ласково стала уговаривать ее пойти погулять со мной.

Когда мы вышли и, болтая, незаметно дошли до гостиницы, я приняла решительный вид и сказала:

— Сейчас я получила записку, подписанную поэтом Маяковским; я думаю, записка написана не им, мне известен его почерк. Ты пойдешь вот в эту гостиницу, отдашь ему записку и скажешь, что я жду его на углу Николаевской и Крещатика.

Увидев протестующий и растерянный вид тетки, я быстро добавила:

— Иначе я брошусь под первую же машину!

Тетка пошла в отель. Сверх ожидания она очень быстро вышла обратно, но уже сопровождаемая Владимиром Владимировичем. Они шли так быстро, что не заметили меня в тени афишной тумбы, и мне пришлось чуть не бегом, а было очень скользко, догонять их уже на Крещатике. Когда я добралась до них, уже остановившихся, тетка, растерянно озираясь, говорила:

— Не знаю, не знаю, где она, была со мной!

— Растаяла? Быть не может — мороз! — улыбался Владимир Владимирович, уже видя меня.

— Иди домой! Скажи что хочешь! Но не смей говорить, где я! — погрозила я тете.

Мы остались одни.

— Кто писал записку? — замирая, спросила я.

— Я, конечно! Почерк детский для строгого родителя, — улыбался Владимир Владимирович.

— Кроме почерка, записка безграмотна, отсутствуют знаки препинания.