Читать онлайн «Hohmo sapiens. Записки пьющего провинциала». Страница 76

Старикан же Бенгальский был нашим человеком в Гаване — однорукий и двуногий, он был легок на подъем и знал расположение и часы работы всех близлежащих шинков. На воле Бенгальский был квартирным маклером. И даже в палате пытался поссорить меня с женой. Дабы разменять нашу трехкомнатную квартиру в центре города на однокомнатную и угол в коммуналке с доплатой. Сломал руку в двух местах Бенгальский в погоне за клиентом, так же как и я, поскользнувшись на тонком льду.

Четвертый больной в общественной жизни лепрозория не участвовал. Закованный в гипс с головы до пят, он был связан с внешним миром лишь двумя отверстиями: дыркой в районе рта и дыркой между ног. Надеюсь, все понимают их сантехническое назначение. Это был Герой Советского Союза майор Ватрушкин, попавший в ДТП — грузовик сначала его сбил, а потом переехал. Круглосуточно он стонал, так как колоть лекарства в гипс было бессмысленно, а от оральных порошков легче не становилось. Из глубины оков доносилось лишь одно слово: «Фашисты!» Относилось оно к трогательным фронтовым воспоминаниям или к паскудной действительости, мы так и не узнали.

Первый обход доктора Иосифа Горфинкеля напомнил мне не случайную встречу с профессором усей Гольдштейном в зале для иностранцев столичного ресторана «Националь». Бывший советский скрипач-вундеркинд после долгой эмиграции зачем-то приехал в СССР. Узнав об этом от московских родственников, вдова великана Гренадера предложила мне, брату своего зятя, как самому бойкому родственнику, встретиться с Бусей, ее родственником по довоенной жизни, по деликатному, я бы даже сказал, полукриминальному делу. Суть его заключалась в том, что вдовин свекор Менахем Срульевич, пролежав парализованным в кровати сорок лет, царство ему небесное, почил в бозе, оставив после себя прогнивший матрас с тайно зашитыми еще в нашу Гражданскую войну североамериканскими долларами. Эти деньги, конечно, не пахли, но сильно подгнили. И те купюры, на которых сохранились номера, молили о замене. И хоть доллар стоил тогда по официальному курсу шестьдесят копеек, его можно было легко обменять не на кошелек, а на жизнь, что с треском и блеском доказало пятнадцать лет назад поставившее на уши всю страну расстрельное «дело валютчика Яна Рокотова».

С кучкой пожухлых американских купюр в пришитом к трусам кармане я и встретился с пожилым скрипачом. В деловой части он мне отказал с первой минуты, а поболтать о полузабытых советских родственниках пригласил за свой счет. Русская кухня, по которой соскучился эмигрант, была великолепной, и могучий старик через метрдотеля позвал шеф-повара для выражения мастеру личной благодарности. Шеф явился не один, а с целой бригадой накрахмаленных белоснежных поварих и поварят. Богатый гость не очень сильно, по моему мнению, но зачаевал каждого колпаконосителя.

Трухлявые восемьсот долларов я на следующее утро по взаимовыгодному курсу три рубля пятьдесят копеек за бакс обменял на одной из квартир моего друга, фарцовщика Борхеса, где остановился переночевать. Две тысячи я взял себе как плату за страх, а остальные по официальному курсу (за минусом командировочных) передал счастливой вдове-валютчице как лично полученные от музыканта. Для убедительности случившегося я пересказал ей услышанный за столом в «Национале» анекдот о бывшем вундеркинде Бусе. Мальчика, награжденного самим товарищем Сталиным автомашиной ЗИС-110, по всему миру на поездах и самолетах возил менеджер-энкавэдэшник. А на подаренной дитю автомашине чекист зарабатывал немалые бабки на родине, встречаясь в клубах культуры с неискушенными отечественными зрителями. Переодетый сотрудник органов показывал глянцевые фотографии 18x24 со сцены и говорил: «Вот я и Буся в Лондоне, вот я и Буся в Париже» и т. д. И якобы один зритель из зала встал и возмущенно закричал:

— А что еще, кроме блядства, такому справному мужику за границей делать. Но где же Буся?

Доктор Горфинкель вплыл в палату точно в таком же ресторанном сопровождении: две длинноногих ассистентки, строгая старшая сестра и стайка поварят, тьфу, докторят-студентов. Все белоснежные и накрахмаленные, что на фоне облезлых стен, ржавых шконок и жалких пациентов выглядело довольно вызывающе. Кратко описав по тетрадке Бенгальского, Кукушкина и Ватрушкина, доктор подошел к новичку.

— Классический перелом лодыжки правой ноги. Рекомендована операция, — важно произнес колпаконосный гуру. — Жалобы у больного есть? — обратился он ко мне в третьем лице.

— А где расположена эта лодыжка и существует какая-либо имманентная или семантическая связь ее с яйцебедренным суставом? Мне кажется, профессор (пошутил я), что ваши дежуранты переборщили с больничными запасами гипса и марли, и бревно, натирающее мне детородные органы, следует укоротить до полена.

Студенты обмерли от бурного потока интеллигентных терминов, извергающихся из абсолютно помойной рожи. Но доктор Горфинкель был непреклонен в своих кровожадных планах. Думаю, что это была еще и месть политруку Львовской за простынки.

— Принесите медицинскую ножовку, Марьиванна, — обратился он к нарочито чопорной сестре. — В нашей клинике, больной, нет средств на дополнительные услуги слесаря. Поэтому, если желаете, можете выше колена срезать гипс самостоятельно. Слава Богу, рук вы себе, как больной Кукушкин, не переломали.

Я спокойно дождался специнструмента, вынул из-под гипса заначенную пятерку, протянул ее шутнику и сказал:

— Именем партийной организации Первой Советской больницы, ты либо за пять рублей отыщешь слесаря или плотника, либо отпилишь мне полено до колена сам.

— Вот, товарищи студенты, какой нынче больной пошел! — попробовал сыграть на публику доктор Горфинкель и начал нежно проталкивать стайку к двери.

Чутье у провокатора было отменное. Но ножовку, ножовку-то он у меня не взял! Это у пролетариата оружие — булыжник, а у психопата — все остальное!

— Ложись, лепилы! — Вспомнив подходящий синоним слова «медработник» из глосссария доктора Львовской и изображая припадочного, заорал я и запустил бумерангом сверкающее зубастое полотно в бреющий полет над гнездом Кукушкина.

Белые по-пластунски ретировались под натиском психической атаки краснорожего.

Я понял, что нахожусь далеко не в безоблачном медраю доктора Кузнецова и за жизнь следует бороться ежеминутно. Вечером при помощи шныря Бенгальского мы втроем (без Ватрушкина) надрались на чудом сэкономленную пятерку.

Утром пришел пьяненький слесарь-сантехник и без лишних слов аккуратно отпилил мне ножовкой по металлу лишний гипс. Испанский сапог превратился в модельный. Я умиротворенно почесал крапчатые яйца. До самого вечера на Западном фронте было без перемен.