Читать онлайн «Правдивая история завоевания Новой Испании». Страница 67

А к утру мы, вверив себя Богу, наконец, пустили в дело наши движущиеся махины-башни. Задание было — во что бы то ни стало пробиться к главному си [(пирамиде храма)] Уицилопочтли. Самого боя не смею описать. Скажу только, что наши махины-башни нам очень пригодились и что главная тяжесть падала на конницу, ей то и дело приходилось идти в атаку, хотя всюду зияли каналы или щетинился целый лес копий; преследовать врага не было никакой возможности, а врубаться в него не давало почти пользы, так как всякий урон моментально восполнялся. Таким образом, дошли до ограды дворов главного си с их идолами, в которых было больше 4 000 мешиков, не считая военачальников, с большими копьями, камнями и дротиками; и затем мы пошли на приступ. Долгое время все наши приступы отражались, несмотря на действия наших махин-башен, пушек, арбалетов и аркебуз, к тому же кони наши легко спотыкались на слишком гладкой и скользкой мостовой дворов главного си. Но вот махины-башни наши, сильно уже пострадавшие, продвинулись к самым ступенькам главного си; наши пушки выбивали по 10 или 15 врагов, но их тут же заменяли многие другие; мы выскочили из махин-башен и ступенька за ступенькой стали продвигаться к верхней площадке. Кортес и здесь, как и везде, показывал чудеса храбрости; из-за пораненной руки он не мог владеть щитом, но он велел его прикрепить к руке и во главе самых храбрых бился в первых рядах; уже потом, на большой высоте, он едва не погиб от отважного замысла двух мешиков: жертвуя собой, они повисли на нем, чтобы увлечь его своей тяжестью и всем троим разбиться насмерть. По чистой случайности им это не удалось. Но бой был отчаянный, небывалый. Уже 40 человек из нас было убито, и лишь после неимоверных усилий мы дошли, наконец, до верхней площадки; все было залито кровью и завалено ранеными и трупами. Во всем нам помогали тлашкальцы. Ни изображения Нашей Сеньоры, ни Креста здесь уже не было; говорят, Мотекусома велел их убрать, но с подобающим почтением. Зато мы сейчас же выбросили, разбив, их идолов Уицилопочтли и Тескатлипоку, запалив их нечестивые святилища, продолжая одновременно борьбу с теми врагами, которые столпились против нас на верхней площадке. А всего на этом великом си защитников было три или четыре тысячи индейцев, все знатные, в том числе и papas [(жрецы)]. На верхней площадке погибли 16 наших солдат, и все мы были изранены уже не раз5.

Но всему есть предел. Наши махины-башни были разрушены, все мы до единого покрыты ранами, язык онемел, руки деревенели — нужно было подумать о возвращении опять сквозь то же море врагов, да еще отягченным пленными, между прочим, двумя знатнейшими жрецами, щадить которых Кортес особо приказал.Часто я видел потом у мешиков и тлашкальцев картины штурма этого великого си; они считали это редким военным подвигом, и, думаю, читатель согласится с правильностью такой оценки. Пробились мы к нашему лагерю в самый надлежащий момент, чтобы ликвидировать грозную опасность: часть стены была повалена, и неприятель широкой рекой вливался внутрь. Многих мы тут уложили, но обстрел и шум длились всю ночь. А ведь ночью было немало дел: заботы о раненых, исправление попорченного оружия и стен, похороны убитых. Собрался также военный совет, но ни к каким результатам не привел. Бедственное наше положение усиливалось еще безобразным настроением людей Нарваэса: они без устали проклинали Кортеса и даже Диего Веласкеса, говорили жалкие речи о домашнем уюте на острове Куба, словом, совсем потеряли голову и не внимали никаким ободрениям.

В конце концов, все же пришлось решиться просить мешиков о мире, а затем покинуть Мешико. Но на следующий день нападение не только возобновилось, но и превосходило все прежние дни; а средств и сил у нас становилось все меньше. Тогда Кортес принял решение — пусть великий Мотекусома поговорит с ними с плоской крыши и прикажет им прекратить военные действия, так как мы хотим уйти из их города. А когда великому Мотекусоме передали приказ Кортеса, он с большой горечью воскликнул: «Что же еще хочет от меня Малинче?! Я не хочу жить и слушаться его, так как он причина такого положения и исчезновения моего счастья». И он не хотел идти и разговаривать, сказав, что не хочет видеть Кортеса и слышать его фальшивых речей, обещаний и лжи. А падре [Бартоломе де Ольмедо] из [Ордена Нашей Сеньоры] Милостивой и Кристобаль де Олид долго, очень дружески и сердечно, уговаривали его выполнить приказанное. И Мотекусома сказал: «Я попытаюсь совершить невозможное, ибо никак не удастся остановить войну, поскольку они поставили над собой другого сеньора и решили не выпускать вас живыми отсюда; так что я полагаю, что всех вас убьют».

И он направился к сражавшимся, где мы его ожидали. Мотекусома встал у парапета плоской крыши вместе со многими нашими солдатами, которые его охраняли, и начал доброжелательно говорить своим, чтобы они прекратили военные действия, и мы уйдем из Мешико. Многие знатные и военачальники мешиков сразу его узнали и тотчас приказали своим людям замолчать и прекратить обстрел дротиками, камнями и стрелами; и четверо из них подошли к месту, где возвышался Мотекусома, чтобы говорить с ним, и со слезами на глазах ему сказали: «Ох, сеньор! Наш великий сеньор! Несчастье Ваше и страдание Ваших детей и родственников глубоко нас печалит! Уведомляем Вас, что мы уже поставили над собой другого сеньора, Вашего родственника». И там ему назвали они имя — Куитлауак, сеньор Истапалапана; а когда его не стало, сеньором стал Куаутемок. И еще сказали они, что войну не прекратят, пока всех нас не умертвят, это они обещали своим идолам; и что они просили каждый день своих Уицилопочтли и Тескатлипоку, чтобы он [Мотекусома] смог освободиться целым и невредимым из нашего плена, а как он выйдет, как они и желали, они будут относиться к нему с великим почтением, как к прежнему своему сеньору; и они принесли ему извинения. И лишь они закончили разговаривать, тотчас мешики метнули столь много камней и дротиков, а наши, прикрывающие Мотекусому круглыми щитами, пренебрегли в тот момент своим долгом защищать его, поскольку видели, что во время его разговора с мешиками не было военных действий, и в Мотекусому попали три камня: один — в голову, другой — в руку, а третий -в ногу; и мы, положив его, просили лечиться и подкрепиться, говорили ему это доброжелательно, но он не хотел, а вскоре неожиданно пришли нам сказать, что он умер6. Все мы: Кортес, капитаны, солдаты — оплакивали его искренно; многие печалились так, точно он был им родной отец; пусть никто не дивится нашему поведению. Мотекусома был великий и добрый человек! Никогда Мешико не имел лучшего сеньора. Уважали мы его и за храбрость: трижды он решал вопрос о спорных землях единоборством с сеньорами этих земель.