Читать онлайн «Владимир Набоков: русские годы». Страница 114

Пьеса оставляет ощущение, что, несмотря на все то, что может показаться унылым или мрачным — в эмиграции, в этом времени, в самой человеческой жизни, — остаются и доброта, и мужество, и любовь, которые превращают обстоятельства, без сомнения жалкие, в героические и каким-то образом устанавливают связь с другим пространством, за пределами нашей сцены, за мгновением нашего последнего прощания.

Осенью 1926 года Сирин принял участие в еще нескольких публичных чтениях для эмигрантов. В подобных случаях ему требовалась одежда поприличнее, чем его обтрепанный серый костюм или залоснившийся синий, но сейчас, когда регулярный доход от Заков и Капланов прекратился, покупка нового костюма означала бы, что он не сможет выслать матери денег до тех пор, пока не найдет учеников62.

Владимир работал тренером на корте, получая три доллара в час. За субботу в хорошую погоду он — по крайней мере, теоретически — мог дать десять уроков: «Такого никогда не случалось, но это была вполне осуществимая мечта». Чтобы найти желающих заниматься с ним боксом, он устроил показательный бой с Георгием Гессеном во время одного из воскресных приемов у Иосифа Владимировича. Когда в гессеновской гостиной они осыпали друг друга ударами, Георгий неожиданно отошел от сценария и нанес Владимиру такой удар, от которого у того хлынула кровь из носа. Позднее Набоков решил, что он, должно быть, слишком много дразнил друга, когда они репетировали перед боем63.

Изредка подворачивались и другие заработки. Владимиру предложили составить учебник русской грамматики для иностранцев — первое упражнение начиналось словами: «Мадам, я доктор, вот банан», однако Вера решила, что ему не стоит тратить время на подобные занятия, и он перепоручил учебник ей64. Вера работала также над немецко-французским словарем. Однажды Набоковых попросили перевести несколько писем, но как только они поняли, что письма связаны с грязным бракоразводным делом, они отослали их назад65. Более регулярные доходы приносило Сирину рецензирование для газеты «Руль», главным образом поэзии. За три года начиная с августа 1926 года он отрецензировал более тридцати сборников стихов. Быть может, размышления о плачевном состоянии поэтического искусства вдохновили Набокова на создание самой длинной из его русских поэм.

В конце 1926 года Набоков пишет «Университетскую поэму» — 882 стиха, 63 строфы по 14 строк66. Главным предметом исследования в поэме представляется одиночество, будь то одиночество эмигранта, студента или старой девы.

Виолетте всего двадцать семь лет, однако она уже смирилась со своей судьбой: молодые люди обычно ухаживают за ней, пока учатся в Кембридже, а потом бросают. Может быть, что-то в ней самой мешает ей обручиться с жизнью? Или все дело в Кембридже: хотя грохот мотоциклов соперничает здесь с переливами курантов, город все равно находится вдали от мира. А может быть, беда в жизненном цикле студента, который вынужден три года провести в коконе, прежде чем вырваться из него во взрослую жизнь?

Поэма написана от лица русского в Англии, который, несмотря на все очарование Кембриджа, не хочет и не может преодолеть свою защитную сдержанность или сдержанную ответную реакцию Англии. Приходит весна, очень похожая на Виолетту, — «совсем воспитанная дева, совсем не русская весна». Скользя с Виолеттой в лодке по Кему, он размышляет: «И может быть, не Виолетта, — / другая и в другое лето, / в другую ночь плывет со мной… / Ты здесь, и не было разлуки, / ты здесь, и протянула руки…» Звук английской речи спасает его в тот самый момент, когда он чуть было не дотянулся до пальцев своей русской возлюбленной: «Вот пристань, милый. Осторожно».

Здесь Сирин, кажется, нашел третий подход к рассмотрению эмигрантской жизни: после романа и пьесы он создает поэму, после двух обычных версий эмиграции предлагает третью, нехарактерную, личную, в которой, однако, отчужденность искусства одерживает верх над жизненной непосредственностью. Возможно также, что «Университетская поэма» — это своего рода ответ на неуклюжие невразумительности, обнаруженные им у молодых стихотворцев, которых он в то время начал рецензировать. Он демонстрирует здесь такую поэтическую ясность, когда простой буквализм в искусной строфе способен превратить яркое описание теннисного матча в поэзию, лучшую, чем та, на которую способны высокопарные ритмические судороги невразумительной мысли.

«Университетская поэма» — это также дань Пушкину. В поэме такое же количество строк в песне и такая же структура песни, как и в «Евгении Онегине», а ее строфа старательно переворачивает ту форму, которую изобрел для своей строфы Пушкин: четырнадцатая строка в пушкинской схеме становится первой у Сирина, женская рифма превращается в мужскую, а мужская — в женскую67. Сирин показывает молодым поэтам, которых он рецензировал, что можно делать со стихом: общая схема, индивидуальные открытия.

Еще более важно то, что Набоков подражает особой яркости поэтической ткани «Евгения Онегина», которого никто не проанализировал лучше, чем он это сделает тридцать лет спустя68, удивительно легким переходам от одной темы к другой, от героя к пейзажу, от пейзажа к отступлению, от отступления к сюжету, от сюжета к воспоминаниям: кембриджские дворы и башни, футбольный матч и прикосновение к руке Виолетты, старушка, приходящая убирать комнаты, и ее любовная история — роман молодой девушки со студентом, который стал уже профессором и совершенно забыл о ней, запомнившееся колдовство микроскопа, условности кинематографа и многое, многое другое.

Несмотря на все ее хрупкое обаяние и великолепный комментарий к Пушкину, «Университетская поэма» все-таки представляется слишком сдержанной, в ней слишком мало пушкинской музыки и пушкинской страстности. Хотя Пушкин бывал и хрупким или холодным, он, кажется, всегда пил жизнь залпом. «Университетская поэма», дивного фарфора сервиз из тридцати шести предметов, позволяет нам разве что цедить жизнь маленькими сладкими глотками. Однако Иван Алексеевич Бунин, великий старейшина эмигрантской литературы, был иного мнения. Сразу после выхода поэмы он написал Сирину письмо, в котором чрезвычайно тепло отозвался о ней69.

В последние два десятилетия европейской эмиграции Набокова его жизнь — или, по крайней мере, факты его биографии — приобретают особое свойство. В конце своей литературной карьеры он написал, что история его прошлого похожа не столько на биографию, сколько на библиографию1. Это в гораздо большей степени справедливо в отношении последних лет его европейской эмиграции, чем любого из более ранних и более поздних периодов его жизни. Именно в эти годы Набоков отдавал все свое время сочинительству — что ему никогда не удавалось в Америке, где другие дела — преподавание в университете, занятия лепидоптерологией в музее, летние экспедиции за бабочками — вносили разнообразие в его жизнь и временами отрывали от письменного стола. Даже в последние два десятилетия жизни, когда Набоков, переехав в Европу, вновь смог целиком посвятить себя литературе, он был настолько занят приведением в порядок собственного канона — переводом и переработкой своих произведений, сочинением предисловий к ним, надзором за чужими переводами, вычитыванием корректур всех своих старых вещей, начавших вдруг выходить после успеха «Лолиты», — что уже не мог достичь той плодовитости, которая отличала его в молодости, когда его труды, во всяком случае, были не столь сложны, а жизненных сил хватало, чтобы работать ночи напролет.