Читать онлайн «В подполье можно встретить только крыс…». Страница 108

«Как много их, друзей хороших

Лежать осталось в темноте

Унезнакомого поселка

На безымянной высоте»

Вот и не верь предчувствиям. Завальнюк верил. Потому и ушел из под обстрела. Но его снаряд пришел к нему.

Но я забежал вперед – в раннюю весну 1945 года. А пока только вторая половина августа 1944 года и я вхожу в курс дел. Неожиданно встретил знакомого. В Кисловодском санатории, занимал комнату рядом с нами, – подполковник, Герой Советского Союза Леусенко Иван Михайлович, с женой Верой. Мы познакомились в первый же день. Потом подружились и проводили время вместе. И вот я встречаю их здесь. Оказывается Иван Михайлович командовал полком в этой дивизии; в Кисловодск ездил в отпуск. Обрадовался им как родным и как-то вся дивизия от их присутствия стала мне и роднее и ближе. Дел у меня было невпроворот. Перво-наперво надо было проверить расположение войск в обороне, организовать ввод в строй прибывающего пополнения. Дивизия в предыдущих боях была основательно обескровлена; понемногу пополнялась. При мне уже дважды раздавали пополнение полкам. Просматривал проект второй ведомости распределения пополнения, я обращаю внимание, что 129-му полку, как и в первый раз дается самое большое, по численности, пополнение, 151-му полку поменьше, а 310-му (Леусенко) вообще ничего.

– Почему так распределяете? – спрашиваю нач. отделения укомплектования майора Беленкова.

– Приказ комдива.

Пошел к Смирнову. Обратил его внимание на эту ненормальность.

– Да! – говорит он. Это действительно мои указания. У Александрова в полку (129) почти никого в ротах, а у Леусенко средне укомплектованный полк.

– А что эти полки разные задачи выполняли, или может 129-й не получал пополнения ранее?

– Да нет, Александрову и раньше больше давали пополнения, чем Леусенко, люди у него просто горят. Не успеет пополнение прибыть как его уже и нет.

– Так может он просто людей беречь не умеет?

– Это возможно, но зато он задачи выполняет.

– Смотря как выполняет. Я считаю, что правильный принцип распределения пополнения уравнительный. Задачи надо выполнять теми силами и средствами, которые тебе даны. Тому кто гробит людей без толку надо даже меньше давать. Пусть учится беречь людей.

– Ну хорошо. Мы над этим подумаем с вами вместе. А сейчас я прошу оставить так. Я уже сказал командирам полков – кто сколько получит. Леусенко недоволен – высказал то же, что и ты говоришь.

– Что ж, Леусенко умный командир полка.

– Да действительно. Если бы все были такие.

Я проникался все большим уважением к этому ком. полка. Любил бывать у него и у Веры не только потому, что тянулась старая дружба, но и была необходимость посоветоваться по практическим вопросам. Одним из этих вопросов был вопрос о касках.

К каскам во всей Советской Армии отношение было пренебрежительное. И восьмая наша дивизия не составляла исключения. Объезжая и обходя части, в том числе на переднем крае, я не встречал ни одного человека, кто носил бы каску. А я помнил разговор с киевским хирургом – профессором Костенко. Обрабатывая мою кость, он бил молотком по зубилу, как в свое время делал и я сам, снимая заусеницы с шейки паровозного ската. При этом он все время говорил, как будто я здесь присутствовал лишь в качестве его собеседника. И особенно его волновала каска. «Почти 80 процентов – говорил он – убитых и умерших от ран имеют поражения в голову. И все это люди не имевшие каски. Те, кто поражался в голову через каску, отделывались царапинами и контузиями, иногда тяжелыми. Но смерть при поражении головы через каску, исключение. Очень, очень редкое исключение. Выходит мы гибнем из-за отсутствия дисциплины. По сути мы самоубийцы, самоубийцы по расхлябанности».

И я решил тогда еще, как только попаду на фронт, в подчиненных мне войсках наведу порядок в отношении касок. Вот об этом я и заговорил с Леусенко. Рассказал все, что узнал от Костенко и добавил: «Да и на немцев посмотри. Ты видел, на передовой хоть одну немецкую голову без каски. Я обползал весь передний край – не видел ни одной».

– Ну, у немцев дисциплина. А у нас даже бравируют открытой головой. Вот я с вами говорю и поддерживаю идею, но по своей инициативе в полку каски не введу. Сразу же на всю армию прославлюсь как трус. А будет приказ, сумею заставить носить.

– А каски есть?

– Да, безусловно. Хозяйственники, что из брошенного собрали, а, что получили на пополнение утрат, и теперь берегут. Для них же это имущество.

– А нам надо, чтобы это не было имущество, а стало боевым обеспечивающим жизнь солдата средством.

– Эта теория, а я буду спрашивать как за имущество, боевое имущество, ибо иначе каски снова побросают.

Мы тогда оба не знали, что у немцев спрос за каски был более строгий. Там, за появление на передовой без каски на голове, судили как за членовредительство. Если б я знал это, то действовал бы более уверенно. Но узнал я сие только после войны. Тогда же, после разговора с Леусенко, я подготовил приказ, по которому весь рядовой состав и офицеры дивизии кроме штаба и тыла обязаны постоянно носить каски и положенное оружие. Офицеры кроме личного оружия должны иметь автоматы. Личный состав штаба и тыла дивизии при выезде в части и по тревоге одевают каски; офицеры, кроме личного оружия, берут автомат. Но легко было отдать приказ. Смирнов не спорил и сразу подписал. Но насколько же тяжелее было внедрить все это. Я ежедневно по нескольку часов проводил на передовой в каске и с автоматом на груди. Беседовал с солдатами и офицерами о значении касок. Приводил известные мне примеры. Строго взыскивал за нарушения. И Леусенко оказался прав. В тылах заговорили о начальнике штаба 3-й дивизии, как о человеке необстрелянном, трусоватом, как о чудаке, который, натягивая каску и навешивая на себя автомат хочет выглядеть старым закаленным воякой. Вскоре я узнал откуда и ветер этот дует.

Зам. по политической части командира дивизии был полковник Паршин. Есть такие люди – надменные по природе. Таким и был Паршин. Он и «носил» себя, как нечто высоко ценное. Но кроме этих природных качеств были и благоприобретенные. Он старый политработник, а эта порода в массе считает, что они самый важный элемент армии. Так нас и учили всех. «Политсостав скрепляет, цементирует ряды армии». Старые политработники верили в это, требовали повиновения от всех, подчинения – не по существу, т.к. по делу они ничего не могли приказать умного. Все организовывалось вокруг решения командира. Но им сущность и не важна была. Они добивались, чтоб внешне по форме им подчинялись и выказывали почет.

Когда я прибыл в дивизию, то на правах вновь прибывшего обходил всех. Зашел и к Паршину. Он, не зная, что я совершаю общий обход, был очень доволен моим появлением и «в поощрение» даже «ознакомил» меня с «Морально-политическим состоянием дивизии». Но после этого началась обычная работа. Двумя-тремя днями позже я позвонил ему: «Ты не хочешь ознакомиться с общей оперативной обстановкой? Я как раз разобрался со всеми сводками».