Читать онлайн «За языком до Киева». Страница 55

Если отдельное слово рассматривать как молекулу, образующую «вещество языка», а морфему, его составную часть, как своеобразный «атом», то на долю звука выпадет роль одной из внутриатомных «элементарных частиц».

Современная топонимика склонна производить свои исследования и на, так сказать, «внутриатомном», звуковом уровне. Что могут они дать?

Языки мира, помимо всего прочего, характеризуются и своим отношением к звукам. В чем оно выражается?

Приведу несколько достаточно грубых и, вероятно, научно неудовлетворительных, но, на мой взгляд, поясняющих суть дела примеров.

Известна всем славная фамилия Пржевальский. В старом справочнике я обнаруживаю фамилию Перевальский. По сути дела — одна и та же фамилия, но одна и та же славянская основа по-разному оформлена в двух близко родственных славянских языках.

Для польского языка сочетание звуков «пш», «вж» характерно. Оно в нем встречается весьма часто (король Пшемыслав, писатель Пшибышевский, городок Пшедмост). А в языке русском на этих же местах возникает другое сочетание звуков, свойственное именно ему: «пере-», «пре-».

Это закон, и он проявляется во всех случаях словообразования. Довольно понятно, что, встретив в справочнике «Весь Петроград» за 1915 год коллежского советника русской службы Владимира Ивановича Пржевалинского или вдову статского советника Зиновию Георгиевну Пржибыльскую, несмотря на то что оба они обитали в столице России и были русскими дворянами, можно было заранее сказать, что перед нами поляки либо по роду своему, либо же по браку. Русское «берег» недаром переводится на польский как «бжег».

Во многих тюркских языках действует так называемый закон «сингармонизма гласных». Грубо говоря, сущность его заключается в том, что если в слове, в его первом слоге вы встречаете тот или иной гласный звук, например «а», то и во всех последующих слогах можете ожидать либо этот же самый звук, либо строго определенного порядка другие.

В славянских языках, в русском в частности, ничего подобного не наблюдается. Вот почему, столкнувшись на карте или в жизни с топонимом вроде АСТРАХАНЬ или КАРАГАНДА и зная, что никаких других народов с языками, в которых действует закон сингармонизма (ну, скажем, некоторых финских), ни в дельте Волги, ни в Зауралье на этой широте не наблюдалось, вы с достаточной степенью вероятности заподозрите в этих топонимах тюркские.

Русский язык широко и свободно использует звук «ы», который для народов Западной Европы представляет при изучении русского камень преткновения. Но никогда в нашем языке «ы» не выступает в качестве первого звука слова. Очень редко в одном слове сталкиваются два или три «ы».

В то же время в турецком языке множество слов начинается с него: ышкаф — шкаф, ышмендефер — железная дорога, ытыр — благовоние, ыхламур — липа.

Встречается этот звук и в других языках. А когда мою детскую книгу «Четыре боевых случая» перевели на один из языков Чукотки, я с удивлением прочел на титульном листе такой заголовок: «Нырак мыраквыргы-тайкыгыргыт».

Тут я впервые ощутил, что разные языки по-разному относятся к различным звукам. Те из звуков, что едва терпимы в одном языке, пользуются всеми правами в другом, абсолютно неприемлемы для третьего…

Если сделать должные выводы, можно представить себе, что, не зная, на каком языке написан данный текст, но имея для всех возможных в данном случае языков их «звуковые спектры», статистические данные по частоте, с какой в них применяются те или иные звуки, и подсчитав, с какой их частотой мы имеем дело в данном случае, можно достаточно точно определить язык нашего текста.

Все это именуется «фоностатистикой», и применением ее к топонимике сейчас с успехом занимаются многие ученые. Разумеется, очень соблазнительно основывать топонимические выводы на точном, поддающемся количественному учету материале, а повторяющиеся в топонимах сочетания и комбинации звуков при достаточно широком охвате очень большого числа названий и могут послужить таким материалом.

Тогда на каком же из многочисленных приемов и методов анализа следует остановиться? Который составит будущее топонимики?

Разумеется, у каждого из них есть свои апостолы и адепты. И как почти всегда случается в истории наук, представители каждого нередко склонны рассматривать его как единственно верный или, уж во всяком случае, как основной и главный.

Мне представляется, что споры напрасны. Надо думать, что все показанные мною направления в науке об именах географических плодотворны и полезны именно в своей совокупности. Но каждое из них может работать и «в розницу», ни на минуту не упуская, однако, из виду того, что делается в смежных областях.

У топонимики не одна цель и не одно назначение, таких назначений и целей много. Некоторые из них лежат, так сказать, «внутри» самой науки, некоторые как бы выплескиваются за ее пределы.

В топонимике ищет помощи история (так же как и топонимика — в истории). К топонимическим данным охотно прибегает география (а топонимисты и не мыслят своей работы вне прямой связи с нею). Многие другие науки нуждаются в тех данных, которые можно получить только при помощи анализа географических имен.

В то же время топонимика живет и сама для себя.

Поэтому она должна и может не только обслуживать другие области познания, но отыскивать собственные закономерности.

Я задумал и написал эту книгу не как ученый-топонимист и не для ученых-топонимистов. Писал я ее как писатель, то есть как «человековед», и писал для людей, для которых самый предмет ее занятий — грамота за семью печатями.

И мне при моей работе всего интереснее было не столько установление точных и объективных закономерностей в возникновении и изменении формы географических имен, сколько отражение в них того, что можно широко определить как всечеловеческая психология.

В главе «Заячья Роща» я показал, как под влиянием чисто психологических причин люди из народа заменяют непонятное им название «Зодчего Росси» на понятное и милое «Заячья Роща».

Совершенно иные причины привели к тому, что в городе Черновцы одно из его предместий, когда-то носившее всем украинцам понятное, семантически прозрачное название РОЗСОШ (по-украински — «развилка дорог»), позднее в румынском языке превратилось в POLUA (по-румынски — «красная»), а затем русскими, поселившимися в этом городе, было изменено в РОЩА…

То есть причины-то, может, и сходные (непонимание иноязычного имени и подмена его по созвучию сходным, хотя и ничуть по смыслу не связанным своим), но все обстоятельства изменения совершенно другие.