Читать онлайн «Иосиф Сталин в личинах и масках человека, вождя, ученого». Страница 175

Ну, как здесь не вспомнить захватывающе таинственную древнейшую библейскую историю о пире во дворце нечестивого царя Валтасара, из стены которого «вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога: …мене, мене, текел, упарсин»[699]. Тогда начинающий пророк Даниил, наделенный, как и Марр, особо проницательным лингвистическим даром, с легкостью расшифровал послание Бога, также состоящее из четырех таинственных «словоформ». Для нас остается неизвестным, было ли Марру откровение свыше, или он своим гениальным слухом ученого-лингвиста каким-то образом уловил в современном общечеловеческом многоязычном «рёве» эти первичные комплексы, эти первоэлементы, эти четыре звуковые формы, якобы породившие все мыслимые слова. Ни он, ни его последователи не смогли толком объяснить, из какой языковой толщи и каким способом их извлекли на поверхность современности. Позже Марр давал такие очень туманные разъяснения: «Выбор сделан по созвучию с известными племенными названиями, в состав которых они входят без изменения или с позднейшим частичным перерождением, именно “сар-мат” – “сал” (А), “и-бер” – “бер” (В), “ион-яне” – “йон” (С), “эт-руск” – “рош” (D)». Созвучия действительно напоминают названия известных племен, а племя рош упоминается в Ветхом Завете. Но при чем здесь язык? Из комбинаций и смысловых эволюций этих «первоэлементов» первоязыка Марр мог вывести эволюционные цепочки любого слова с любым значением и практически любого живого или мертвого языка. Он как будто раскапывал современный слой многоязыковых напластований, проникая во все более и более глубинные слои праязыков и первобытного мышления человечества. Новому методу, раскрывающему историю смысла слова, он дал звучное наименование «палеонтология речи». Справедливости ради надо сообщить читателю, что в середине XIX века похожее понятие (палеонтологическая лингвистика) ввел швейцарец А. Пикте. Он имел в виду изучение общепринятыми лингвистическими методами древних речевых элементов, сохранившихся в современных бесписьменных языках. Но Марр разработал собственный метод, пытаясь с его помощью пробиться сквозь древние «окаменелости» к зачаточным элементам («генам») общечеловеческого языка. Причем каждый, и посвященный и непосвященный, наблюдавший со стороны эту лингвистическую алхимию, волей-неволей подпадал под ее чары. И о чем бы до этого или потом ни писал Марр, но именно из-за этих поистине волшебных «словоформ» для лингвистов, не поддавшихся заклинаниям «мага», он был и навсегда остался крикливым выскочкой и политиканом, на старости лет лебезящим перед новой большевистской властью, самовлюбленным шарлатаном и мистификатором, под стать агроному-академику Трофиму Лысенко или шарлатану-микробиологу Ольге Лепешинской[700]. В современной библиотеке Сталина трудов Лысенко я не обнаружил, но сочинения Лепешинской, а также Марра и некоторых других известных лингвистов и психологов представлены.

Каким-то непостижимым способом свою лингвистическую «алхимию», «палеонтологию речи», Марр сумел преобразовать в романтическую научную концепцию, которая заворожила не только энтузиастов-дилетантов, но и некоторых маститых ученых различных областей знания. С помощью этих самых четырех словоформ Марр разработал целое направление, по своему методу и смыслу прямо противоположное традиционному на начало XX века методу «сравнения языков и выявления в них регулярных звуковых соответствий»[701]. В качестве основы Марр взял не эволюцию отвлеченного от смысла звука-слова, его частей, то есть фонетику, а эволюцию в человеческом обществе смысла нарекаемого словом предмета и смысла действия с этим предметом, процесс переноса одного и того же слова на исторически разные предметы. Например, слово «перо»: перо птицы, перистые облака, стальное перо для письма, хвостовое оперенье стрелы, самолета, ракеты и т. д. При этом анализировал семантический ряд синхронно или диахронно в разных языках различных эпох. Тем самым Марр исходил из социальной значимости предметной деятельности человека, из исторической функции предмета в обществе и прослеживал эволюцию этой функции в языке. Так марровская «палеонтология речи» стала, по существу, одной из первых попыток (но не единственной) социального подхода в языкознании, когда слово и сама речь рассматриваются как своеобразное эволюционирующее в обществе «орудие труда». Марр пытался нащупать связку между социальной историей человечества, культурой и развитием языка-мышления[702]. Другое дело – насколько удачна была эта попытка и как оценивать ее в наше время? Но, как известно, в науке сама постановка вопроса может быть иногда плодотворнее натужных ответов.

Нельзя сказать, что Марр был одинок. Одновременно с ним «орудийную», социально-историческую концепцию происхождения речи, мышления и психики как знаковой деятельности человека развивал в те же годы выдающийся советский психолог Л. С. Выготский. Он умер молодым и даже в том же, что и Марр, 1934 году и так же, как он, своей смертью. Но в отличие от исследований Марра, которые тогда же были официально признаны выдающимися и марксистскими, замалчивание, шельмование и обворовывание научного наследия Выготского начнутся одновременно. Другой выдающийся мыслитель, младший современник Марра М. М. Бахтин также находился под сильным влиянием его лингвистических идей, что нашло отражение в трудах Бахтина и представителей его «круга»[703]. Под обаянием «палеонтологического метода» находился и гениальный кинорежиссер С. Эйзенштейн и многие другие, широко известные научные и культурные деятели.

Почему новая власть и Сталин, беспардонно вторгаясь в сложнейшие и запутаннейшие научные проблемы и теории, одни из них признавали буржуазными и лженаучными, а другие марксистскими и прогрессивными, то есть своими? Несмотря на огромное количество исследований, посвященных истории советской науки, особенно гуманитарной, тема «Сталин и наука», да и сам процесс вульгаризации и растления общественных наук тоталитарной властью, таит в себе много непонятного и даже таинственного.

Недаром одним из титулов Сталина был «корифей науки». Он, несмотря на свою необразованность, действительно старался быть разносторонним человеком. Даже среди нынешних остатков его библиотеки встречается много книг, относящихся к самым различным научным сферам. В частности, я нашел там несколько разрозненных изданий по психологии и педологии (детской психологии), хотя при жизни владельца библиотеки их было наверняка гораздо больше. Еще в 1925 году, формируя свою библиотеку, Сталин выделил в ней с десяток научных рубрик. Несмотря на то что там нет специальной рубрики «лингвистика» или «языкознание», особую рубрику для книг по «психологии», куда похоже, вошли издания и по языкознанию, он выделил[704]. Сейчас в его библиотеке сохранились: журнал «Вопросы изучения и воспитания личности. (Педология и дефектология)», выходивший под редакцией академика В. М. Бехтерева, № 1, 2–3 за 1926 год, «Психология и марксизм. Сб. статей» под редакцией профессора К. Н. Корнилова и книга А. Ф. Лазурского «Психология. Общая и экспериментальная» (Л., 1925) с предисловием Л. С. Выготского. Последняя книга никогда не была даже пролистана Сталиным, так как до сих пор ее страницы не разрезаны. Наряду с этим сохранилось и несколько изданий по языкознанию. Но о них расскажем позже. Чтобы ненароком не ввести в заблуждение современного читателя, отмечу, что, несмотря на известную близость отдельных воззрений Выготского и Марра, труды первого признаны ныне всем научным сообществом. Имя Выготского упоминается здесь (как и имена других выдающихся деятелей XX века) не только для того, чтобы очередной раз обратить внимание на своеобразие интеллектуальных интересов вождя, но и для того, чтобы показать, что исследования Марра не были каким-то противоестественным вывертом, а находились в общем русле советской и зарубежной науки такого ломкого XX века.