Читать онлайн «Иосиф Сталин в личинах и масках человека, вождя, ученого». Страница 163

«На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там… И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли.

И сошел Господь посмотреть город и башню, которые построили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что они начали делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город (и башню).

По сему дано ему: имя Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле» (Быт. 11, 1–9).

Библейская история происхождения языков и наций интересна тем, что, во-первых, она уникальна (по моему мнению, даже Фрэзер не нашел для нее достаточно близких аналогий в мировом фольклоре), а во-вторых, она предлагает модель происхождения языков и наций по типу пирамиды, поставленной на острие. Долгое время люди чувствовали себя единой семьей, поскольку все вели свое происхождение от Адама и все говорили на адамическом языке. В результате третьего общечеловеческого грехопадения (первый – грех Адама и Евы, второй – Каиново братоубийство, и каждый раз это была разновидность греха – зависти!)[660], люди разделились по племенам и нациям, главным признаком которых стал этнический язык.

На первых порах, то есть в XIX веке, лингвистика использовала библейскую терминологию и очень скоро обнаружила, что некоторые языки, даже очень древние и мертвые или географически отдаленные, на самом деле близки друг к другу по грамматическому строю, по словарному составу, по корням слов или по созвучию (фонетике) и т. д. Так появилось представление о языковых семьях, то есть о языках, происшедших от одного корня, одного давнего предка, от праязыка. Довольно быстро определили семитическую семью языков, получившую название от праотца Сима, а по имени Хама пытались обосновать хамитскую группу языков, близкую к семитической. Но до языковой семьи, образованной от имени Яфета, дело толком не дошло, так как основное внимание европейские ученые сначала уделяли изучению западноевропейских языков. Выяснилось, что многие европейские языки очень близки к древнегреческому и латинскому языкам, а все они имеют общие черты с некоторыми языками Индии, Ирана и древнего скифского ареала. Так возникло представление об индогерманской семье языков, которую некоторые исследователи стали расширять до индоевропейской языковой семьи, имея в виду не только германские, романские, но и славянские и некоторые другие наречия. Но в целом Россия, как европейская, так и азиатская, включая Кавказ, была для лингвистов XIX века почти терра инкогнита. В конце XIX – начале XX века сложились российская филологическая и лингвистическая школы, в которых самые почетные места занимали А. А. Потебня, Ф. Ф. Фортунатов, А. Н. Веселовский, И. А. Бодуэн де Куртенэ, В. Р. Розен и др. Последний был одним из учителей Марра, а Бодуэн де Куртенэ оказал на него сильнейшее влияние. В 1901 году Бодуэн опубликовал очень близкую ему по духу работу «О смешанном характере всех языков», укрепив Марра в одном из самых важных лингвистических тезисов[661]. В архиве Марра сохранилась переписка с выдающимся российским языковедом, которую они вели вплоть до того времени, пока последний не уехал в эмиграцию. Бодуэн с большим сочувствием относился к марровским поискам новых идей[662].

В научной лингвистике XIX века сразу же проявились и другие тенденции. Настойчиво велись исследования по определению основных параметров праязыка индоевропейской языковой семьи. Но поскольку со временем выяснилось, что все такие поиски гипотетически когда-то существовавшего общего языка-предка приводят к недоказуемым объективными методами результатам, то к началу XX века большая часть известных исследователей отказалась от прямых попыток обнаружить твердые и проверяемые доказательства реального строя индоевропейского праязыка. Считалось, и многие исследователи убеждены в этом до сих пор, что серьезные разговоры о праязыках будут возможны лишь в очень отдаленном будущем, когда накопится необходимый эмпирический материал[663]. Еще более сложным было отношение к гипотетическому праязыку всего человечества.

XIX век – время особо агрессивного европейского национализма и не менее агрессивного, опять-таки специфически европейского, космополитизма. Князь Николай Сергеевич Трубецкой (1890–1938, сын С. Н. Трубецкого), крупнейший лингвист и философ XX века, вынужденный после революции эмигрировать на Запад, обратил внимание на идейную близость крайнего национализма и космополитизма. Он утверждал, что западные, романо-германские деятели повинны как в расцвете шовинизма, так и в том, что Трубецкой справедливо называл европоцентризмом, то есть в попытке нивелирования самобытных культур различных народов на европейский лад, а главное, в желании оценивать степень их развития по меркам западноевропейской цивилизации. Последняя объявлялась образцом и высшим проявлением общемировой культуры, образчиком к которому должны стремиться все народы. Трубецкой со страстью писал о равноправии и равноценности всех самобытных культур, но все общечеловеческое низводил до уровня животного и первично-детского, то есть до примитивных, начальных этапов становления человечества и человека. Национальное же для него, как и для многочисленных националистов разных оттенков, стало равно личностному. «Если только рассматривать народ как психологическое целое, – писал он, – как известную психологическую личность, надо признать для него возможной и обязательной некоторую форму самопознания»[664]. Рассматривать народ как своеобразную коллективную личность, как персону стало в Европе модным лишь с конца XVIII – начала XIX века. Постепенно и в России, начиная с работ Н. Я. Данилевского, разнообразным этническим группам (славянам, романо-германцам, семитам и др.) стали приписываться качественные свойства личности, включая особую национальную душевность и духовность. Больше того, в умах некоторых мыслителей и особенно агрессивных политиков XX века, национальное стало приобретать гипертрофированное и самодовлеющее значение по сравнению с общечеловеческим, да и просто – человеческим[665]. В XX–XXI веках идол национализма вырос до размеров вселенского Молоха, пожравшего миллионы жизней в мировых и локальных войнах, в погромах и этнических зачистках.