Читать онлайн «Дневники. 1918—1919». Страница 140

Советская уездная власть поклялась: ни шагу назад. Умирать на месте!»

(Белинский о Петре.) — обе цитаты из второй статьи ВТ. Белинского «Россия до Петра Великого» (1841) (http://az.lib.ru/b/belin-skij_w_g/text_0390.shtml.

Я разочаровался в ученом человеке... на веру ученье принимал — теперь разочаровался. — В разные годы в дневнике, начиная с раннего (1905–1913), Пришвин отмечает характерное обращение народной души к идее самобытной автономной жизни: сознание, претендующее на самодостаточность, не только в определенной степени агрессивное всякому культурному построению (науке, книге), но и принципиально независимое от традиции, культуры, веры («Начать все вновь — главная моя и вообще русских черта»). Тема возвращения к «давно забытому старому древнему», «к вопросам первобытных времен» появляется и в дневнике 1914–1917 гг. Революция обнажила это начало, лежащее под культурной оболочкой и сдерживаемое культурой. Пришвин видит в борьбе с культурой соблазн русского сознания идти своим путем, обойти культуру, пренебречь ею, видит неизбывную мечту о самобытном пути России.

...во времена Флетчера...— имеется в виду английский посол Джайлс Флетчер и его книга «О Государстве Русском, или Образ правления Русского Царя (обыкновенно называемого Царем Московским) с описанием нравов и обычаев жителей этой страны». (Лондон, 1591; в России издана в 1905 г.), где Флетчер отмечает: «Правление у них чисто тираническое: все его действия клонятся к пользе и выгодам одного царя и, сверх того, самым явным и варварским образом. Это видно из... угнетения дворянства и простого народа, без всякого притом соображения их различных отношений и степеней, равно как и из податей и налогов, в коих они не соблюдают ни малейшей справедливости... Впрочем, дворянству дана несправедливая и неограниченная свобода повелевать простым или низшим классом народа и угнетать его во всем государстве... но в особенности там, где они имеют свои поместья или где определены царем для управления... Видя грубые и жестокие поступки с ними всех главных должностных лиц и других начальников, они так же бесчеловечно поступают друг с другом, особенно со своими подчиненными и низшими, так что самый низкий и убогий крестьянин (как они называют простолюдина), унижающийся и ползающий перед дворянином, как собака, и облизывающий пыль у ног его, делается несносным тираном, как скоро получает над кем-нибудь верх» (http://www.strana-oz.ru/?numid=398article=1537).

Пилат. Общество... останется чисто, оно умоет руки и скажет... — Мф 27: 24.

в «Советской газете» петитом на последней странице в мелкой хронике напечатано... — В дневник вклеена газетная заметка «Местная жизнь. Борьба с контрреволюцией»: «Местная жизнь. 9-го июня по постановлению чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией расстреляны трое сознавшихся убийц товарищей красноармейцев: Григорий Федоров Сапрыкин, Иван Кондратьев Башутин и Михаил Соковых; и два контрреволюционера, уличенные в связях с московскими заговорщиками, германскими шпионами в Курске и в организации елецкой контрреволюционной буржуазии: Алексей Николаевич Романов, сын фабриканта, и Константин Николаевич Лопатин (бывший председатель земской управы). Кроме того, расстрелян грабитель Леонов, пытавшийся производить провокационные обыски под видом агента комиссариата продовольствия и отбиравший мануфактуру.

Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией продолжает расследование» (Советская газета. Елец, 1918. 12 июня. № 22. С. 4).

...вспоминая того богоискателя, теперь начинаю тоже что-то понимать из его веры, как он явился на свет, и, сочувствуя страданиям людей, я понял, почему он так презирал того Христа, которого все называли и который никого не спасает... — Речь идет о В. В. Розанове и его книге «Апокалипсис нашего времени» (1917–1918). См.: Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. Вып. № 2. Последние времена // Розанов В. В. Уединенное. М.: Изд-во политической литературы, 1990. С. 398–402.

...о безумии Евгения... — в дневнике Пришвина Евгений, лирический герой поэмы А. С. Пушкина «Медный всадник» (1833) — это обыватель, маленький человек, «каждый», личность, народ перед лицом власти. С течением времени проблема становится для писателя все более мучительной и наконец выливается в роман на лагерную тему «Осударева дорога», над которым Пришвина работает с 1932 по 1948 год, а потом до конца жизни перерабатывает его. Роман не был опубликован при жизни писателя. См.: Собр. соч. 2006. Т. 3. С. 227–460.

...Бог обещался больше не топить людей и дал в знаменье на небе радугу. — Быт IX: 13–17.

...при чтении «Вечного мужа» Достоевского... — в основе сюжета рассказа Ф.М.Достоевского «Вечный муж» (1869–1870) лежит антагонизм «вечного мужа» — провинциального чиновника Павла Павловича Трусоцкого («Квазимодо») — и «вечного любовника», великосветского «Дон Жуана» Вельчанинова. Рабское обожание Трусоцким жены, его слепота и дружба с ее любовником Вельчаниновым вызывает у последнего отвращение к нему: он был «только муж и ничего более». Узнав, что Вельчанинов был любовником его жены, Трусоцкий пытался его зарезать бритвой, поранив ему руку (Достоевский Ф. М. Вечный муж // Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1974. Т. 9. С. 5–112). Сквозь оппозицию «вечный муж—любовник» Пришвин осмысляет современную жизнь, в которой эта оппозиция предстает как «народ—интеллигенция» и рассматривается им под разными углами зрения. Ср.: «17 Июля 1918. Спрашивается: кто же он, этот интеллигент, в чем его сущность: его цена и вина (у нас есть и такая видимая личность: Керенский, судить Керенского — значит судить интеллигента). Это, во-первых, любовник, чарующий словами (Февральская любовь), и против него, его прекрасных слов — "правда" вечного мужа: теперь оказывается, что это действительно правда». По Пришвину, революция создает новые оппозиции: «большевизм—интеллиге-ция», «святость—интеллигенция» («17Июля 1918. Любопытно, что Семашко ненавидит интеллигенцию, непременно и должен ненавидеть, потому что как большевик он уже не интеллигент, он уже орудие в стихии: стихия против интеллигента. Но ведь и то святое начало (подобно Франциску Ассизскому) против интеллигента»), а также оппозицию «народ-интеллигенция» («30 Марта 1918. Русскую землю нынче, как бабу, засек пьяный мужик и <приписка интеллигенции — лучину, которая горела над этой землей, задул, теперь у нас нет ничего: тьма») и «писатель—интеллигент» («3 Апреля 1918. С тех пор, как я стал писать и нашел в этом занятии свое призвание, я смутно ненавидел интеллигенцию, нет! еще раньше: когда я влюбился без памяти. И стало так, что я, прошедший всю школу интеллигенции, от Бокля и Маркса до тюрьмы, ссылки и заграницы, я стал видеть в ней людей особенной породы, иного, чем я, рождения... Но я помню еще живо тот идеальный мир, который скрывается за казарменным житьем нашей интеллигенции»). Пришвин делит интеллигенцию на тех, кто соединяется с властью и видит связь этой части интеллигенции с народом («Интеллигенты, делящие власть, и мужики, делящие землю, до того подобны, что хочется уподобить и происхождение того и другого явления. Мужики делятся, потому что земельное дело у них не устроено, интеллигенты — потому что не устроено государственное дело... Крестьян замучила чересполосица, интеллигенцию — платформы и позиции») и творческую интеллигенцию, которая тоже связана с народом, но совершенно иным образом. В момент гибели всех форм жизни сохранить культуру способны только носители духа, и Пришвин пророчески предвосхищает новую историческую миссию интеллигенции («5 Марта 1918. Мысли о том, что "народ" переходит теперь в "интеллигенцию" на сохранение: "народ", уничтожая интеллигенцию, уничтожает себя и создает интеллигенцию: в интеллигенции и будет невидимый град»).