Читать онлайн «Барон Унгерн. Даурский крестоносец или буддист с мечом». Страница 85

Роман П. Н. Краснова и военно-политические планы Унгерна строятся по абсолютно одинаковой схеме: Белый Русский Царь идет с Востока, ему покоряются туземные племена, при их помощи свергается антихристова большевистская власть, в России восстанавливается монархия. Особа будущего царя является священной — он не должен обагрить свои руки кровью, даже кровью вражеской. Царь должен только миловать. «… Выжигание каленым железом язв русской жизни — дело не государево. Руки Русского Царя не должны быть обагрены кровью. Пусть уж, если нужно, кровь ложится на диктатора», — писал русский эмигрантский публицист А. В. Лодыженский. Во времена царствования Михаила I таким вождем был князь Димитрий Пожарский, во времена Михаила II «бремя вождя» выпадает на барона Романа Унгерна. Барон Унгерн точно так же, как и один из героев романа П. Н. Краснова «За чертополохом» атаман Аничков, отчетливо осознает свою неблагодарную, но необходимую миссию стать выражением «гнева государева», разгребателем большевицких авгиевых конюшен, миссию выступить в качестве «Царей поборника», который за все отомстит и все расставит на свои места.

«Барон Унгерн полагал, что после происшедшего катаклизма Россию нужно строить заново, воссоздавая ее по частям, — писал офицер унгерновской дивизии. — Но чтобы вновь собрать воедино русский народ, разочарованный в равной мере и в революции, и в Белом неудавшемся контрреволюционном движении, нужно дать некий «символ святой», по слову поэта, то есть нужно имя». Но само имя великого князя Михаила Александровича не являлось для барона Унгерна просто символом, с помощью которого возможно решать чисто политические задачи. Михаил Александрович действительно был для барона Унгерна «законным хозяином земли Русской» и «императором Всероссийским Михаилом II». Имя «государя императора Михаила Александровича» поминалось в войсках Унгерна во всех случаях, предусмотренных воинским уставом, — тому сохранилось множество свидетельств. Представляются также несправедливыми утверждения ряда мемуаристов, говоривших, что якобы Унгерн «не мог не знать, что великого князя Михаила Александровича нет в живых». Различные эмигрантские монархические организации, представители императорского дома в изгнании продолжали собирать сведения о судьбе великого князя вплоть до середины 1922 года. Находившийся на периферии Гражданской войны барон Унгерн не мог иметь никаких официально подтвержденных сведений о гибели великого князк. О том, что Михаила Александровича Унгерн считал оставшимся в живых, свидетельствует такой факт: служба Пасхальной заутрени, проходившая в унгерновской дивизии весной 1921 года, по воспоминаниям очевидца, закончилась «под широкополосное многолетие Самодержцу Всероссийскому, Государю Императору Михаилу Александровичу». В случае, если кто-либо из присутствовавших на самой главной службе православного богослужебного цикла достоверно знал о гибели Михаила Александровича, то возглашение покойному «Многая лета» звучало бы невыразимым кощунством, обесценивавшим смысл всех возносимых молитв.

Некий Голубев (отметим, большой недоброжелатель Унгерна), служивший, по его словам, в Азиатской конной дивизии, отмечал в своих «Воспоминаниях»: «… Сам Унгерн был глубоко уверен в том, что великий князь Михаил Александрович не был убит в Перми, а действительно был увезен верными ему людьми на Восток. Дивизия также свято верила в существование великого князя, определив его местонахождение во Владивостоке, на японском броненосце. Унгерн уверял дивизию, что Михаил Александрович должен был прибыть в Монголию для принятия общего командования в наступлении на СССР…» (В данном случае ошибка мемуариста. СССР еще не существовало в мае 1921 г., когда было принято решение о наступлении в Сибирь. Речь, безусловно, идет о РСФСР. — А. Ж.)

Весна 1921 года ознаменовалась небывалым народным антибольшевицким восстанием в Сибири. Именно к этому времени коммунистическое насилие над населением достигло уровня произвола. Опубликованные ныне документальные свидетельства простых крестьян, казаков, сельских советских работников прямо указывают, что по преступности своих деяний и жестокости поведения коммунисты далеко превзошли все то, что полтора-два года тому назад здесь вершили колчаковские войска. «Неудивительно, — замечает омский историк В. А. Шулдяков, — что многие сибиряки почувствовали себя отчужденными от власти, угнетаемыми ею сверх всякой меры…» Именно коммунисты своими действиями предопределили и спровоцировали восстание, придав ему характер ожесточенной борьбы до конца — на уничтожение — под лозунгом, появившимся в разных очагах движения: «Победа или смерть!» Действительно, сибирское восстание 1921 года — пик участия сибирского казачества в Гражданской войне. «Никогда — ни до, ни после — не было у сибирских казаков такого отчаянного мужества», — указывает сибирский историк. Следует заметить, что поднялись сибирские казаки уже не только против продразверстки, материальных конфискаций, насаждения сельскохозяйственных коммун. Претензии их к новой власти были куда глубже и сильнее. Сибиряки восстали против самой античеловеческой сущности коммунистического режима, характерными чертами которого были подавление всяческого инакомыслия, атеистическое беснование, полное пренебрежение казачьими традициями и обычаями. В. А. Шулдяков справедливо указывает, что сибирская деревня «встала на защиту своих попранных человеческих прав. И один из лозунгов восстания, встречавшийся в разных его очагах, весьма показателен: «Долой коммунистическое рабство!»

В изданных ныне сборниках документов, посвященных крестьянскому антикоммунистическому сопротивлению в России — «Сибирская Вандея» (М., 2001) и «Советская деревня глазами ВЧК-ГПУ-НКВД» (М., 2000), в донесениях и политических сводках, составленных для Центра местными властями, приведены разнообразные воззвания и лозунги, под которыми выступали повстанцы. В тех казачьих станицах и деревнях, где было сильно влияние «стариков», восставшие выступали не просто «против Советов, евреев и коммунистов», а под «старорежимными» монархическими призывами: «Долой коммунистов, не нужно товарищей!», «Братцы, поддержите погоны!», «За Царя Михаила Александровича! «За Русь, за Веру, за Царя!». В идеологии восставших самым парадоксальным образом уживались «идеалы керенщины и самый закоренелый монархизм». В некоторых местах возобновилось титулование по чинам и ношение погон. Как отмечалось в «Инструкции Тюменского губкома РКП(б)», «в заговоре принимали участие колчаковские офицеры и разные подонки общества, целью которых было не только уничтожение коммунистов, но и всей советской власти и установление монархического строя. Листовки, распространяемые ими, провозглашали царство Михаила II». В селе Новозаимское Омутинского района восставшие крестьяне подняли черные знамена с надписями белыми буквами на них: «С нами Бог и Царь Михаил II». «В районе Кусеряка, — отмечалось в сводке советского командования, — захвачено трехцветное знамя с пунцовыми цветами, здесь и появилось требование привести князя Михаила Александровича к власти». Образовавшиеся штабы народных партизанских армий распространяли в своих приказах и воззваниях слухи о якобы грандиозных восстаниях в разных частях России под руководством известных казачьих предводителей, атаманов Анненкова и Семенова, говорили, что великий князь Николай Николаевич организовал стотысячную армию и идет повстанцам на помощь, рассказывали о «чудом спасшемся» императоре Николае II, передавали, что «царь Михаил» стоит с войсками на границе и «ждет сигнала»… Вот одна из типичных картин того времени, взятая из рассекреченного ныне отчета Пензенского губчека: «Учение секты (т. е. группы «стихийных, народных» монархистов. —А. Ж.) сводилось к тому, что без царя нет церкви, так как царь — помазанник Божий, а так как теперь нет помазанника Божия, следовательно, нет и церкви… По Писанщо должно быть проповедование Евангелия по всей земле, и это делалось за время царствования Романовых, теперь царя нет, но совершается тайна Божия. Настоящая советская власть есть антихрист, который имеет красное знамя называющееся драконом… свобода и война происходят по Писанию Божиему… Были вынесены заранее приготовленные флаги с монархическими и пасхальными лозунгами и рисунками Михаила Архангела, Николая II и митрополита Макария (Парвицкого, московского митрополита до марта 1917 г. — А. Ж.). С этими знаменами толпа с пением пасхальных молитв «Спаси, Господи, Люди Твоя» и «Боже, Царя Храни…» отправляется к монастырю совершать молебствие по случаю падения власти «антихристов». По дороге толпа несколько раз останавливалась, выслушивала речь о советской власти и ее падении и с криками: «Долой советскую власть! Да здравствует Дом Романовых!» двигалась дальше…» В результате перестрелки с местными коммунистами и чоновцами толпа была рассеяна, «главарь» восставших некто Фокин расстрелян чекистами. Но даже спустя несколько месяцев, отмечается в отчете Губчека, «монархисты не унимаются, а ищут «царя», чтобы воздвигнуть его на «престол». А вот строки из отчета Иркутского губчека за 27 мая 1921 г. (Это совсем рядом с Унгерном!): «… Отношение крестьян к советской власти враждебное… Среди бурят были случаи голодной смерти. Крестьяне относятся к бандитам сочувственно и оказывают помощь продовольствием и лошадьми». Из Тюменской губернии: «В Ялуторовском и Ишимском районах скрываются… два бандитских полка в составе 1 тыс. сабель… 343-й полк, входящий в состав гарнизона г. Тобольска, разложился. Причиной является большое количество разграбленного спирта. Установлено умышленное спаивание красноармейцев жителями Тобольска…» Вся эта информационная лавина слухов, подлинных случаев, домыслов, дезинформации, подчас сознательно распространяемой коммунистами, чтобы спровоцировать выступления, оказывала огромное воздействие не только на казаков, но даже и на крестьян, которые раньше относились к большевикам куда более лояльнее, нежели казаки. Именно восставшие крестьяне одной из западносибирских волостей (Евсинской) написали в своей листовке-воззвании: «Этот деспотизм в тысячу раз худший царской власти». Аналогичным образом высказались крестьяне Караульноярской волости: «Лучше уж старый режим. Он все-таки во сто крат лучше советской власти». В воззвании повстанческого штаба Лапушинской волости Курганского уезда говорилось: «… Больше года мы — трудовое крестьянство Сибири — томились под игом коммунизма. Они, не давшие нам ничего, кроме арестов и расстрелов, отобрали у нас хлеб, мясо, шерсть, кожи и почти все, что мы имеем, заставили нас, не знавших никогда голода, голодать. Они, не признававшие Бога, хотели и наших детей заставить забыть Его. Они — враги наши. Кто был в их партии? Одни воры, вечные лентяи и грабители и вообще самый негодный элемент. Кто был их вождь? Жид Троцкий, а все жиды с Рождества Христова — враги православного люда. Что ждало нас при их власти? Нас ждала гибель… Мы начали великое и святое дело — дело освобождения нашей измученной и исстрадавшейся родины от проклятого гнета коммунизма. Так доведем его до конца, выловим кровожадных зверей — коммунистов. Помните… что если эти звери — коммунисты — вернутся, они нас не помилуют. Одни из нас будут расстреляны, другие будут изнывать в тюрьмах, третьи будут снова томиться в коммунистическом гнете, и гнет этот будет более томителен, чем он был ранее…» И эмоционально, и стилистически, призыв крестьянского повстанческого штаба может быть поставлен в один ряд со знаменитым Приказом № 15, изданным бароном Унгерном. Нет сомнения, что если бы унгерновской дивизии удалось выйти на соединение хотя бы с частью бескомпромиссных, антикоммунистически настроенных повстанцев Западной Сибири, то последствия подобного союза могли (и должны были!) оказаться для советской власти самыми непредсказуемыми.