Читать онлайн «Барон Унгерн. Даурский крестоносец или буддист с мечом». Страница 48

Участник корниловского выступления, бывший офицер австро-венгерской армии, словенец по национальности Александр Трушнович, перешедший во время войны на сторону русских, находился в самом эпицентре событий — в Могилевской Ставке Верховного главнокомандующего. Действия Корнилова вызвали у него недоумение и разочарование: «… Была совершена роковая ошибка. Корнилов вместо тош, чтобы встать во главе своих войск, идущих на Петроград, остался при Ставке в Могилеве с лучшими своими частями — текинцами и корниловцами… С Корниловым произошло то же, что произошло со многими русскими в эти дни. Сила и груз традиций, привычный образ мышления стали причиной гибели многих, вовремя не вырвавшихся из смертельной опасности… После приказания генералу Крымову двигаться на Петроград настал один из самых трудных дней.

Утром из Ставки вернулся Неженцев, вызвал нескольких из нас и сообщил, что Ставка отрезана от всего мира. Не было ни телефонной, ни телеграфной, ни конной, ни пешей — абсолютно никакой связи».

Итак, Ставка и находившийся в ней Корнилов оказались полностью изолированными. Россия, общественное мнение, на поддержку которых так надеялся республиканский генерал, — все они молчали. Наоборот, в адрес Временного правительства пошли телеграммы поддержки с мест: «Саратов. С народом собрался весь гарнизон, клялся в верности Временному правительству… Смерть Корнилову — изменнику революции и Родины». «Пенза. Мусульмане-воины Пензенского гарнизона готовы оказать полную поддержку Временному правительству. Измена Корнилова и Дикой дивизии требует предания их суду». В Петрограде прошли демонстрации в поддержку Керенского. Толпа настойчиво требовала смертной казни «изменникам».

До сих пор остается точно неизвестным, что произошло с генералом Крымовым после его беседы с Керенским: в исторической литературе, посвященной т. н. корниловскому мятежу, по-прежнему утверждается, что «после того, как стало ясно, что планы мятежников провалились, генерал Крымов покончил жизнь самоубийством». Официальная версия, озвученная в воспоминаниях А. Ф. Керенского и в «Очерках русской смуты» А. И. Деникина, гласила, что после продолжительной беседы с Керенским «выстрелом из револьвера Крымов смертельно ранил себя в грудь». Однако среди офицерского состава корниловских частей поползли слухи, что Крымов был убит по приказу Керенского. Безусловно, трус и позер Керенский сам вряд ли был способен на подобный поступок. Но офицеры говорили, что застрелить генерала вполне мог сам Борис Савинков — профессиональный убийца и террорист, могли сделать это и ординарцы Керенского. Гораздо позже дочь генерала М. В. Алексеева — В. М. Алексеева-Борель — также писала о возможности подобного развития событий в своей книге «Генерал М. В. Алексеев».

Крымова не стало — и 3-й кавалериискии корпус остался без начальника и руководства. Из Петрограда в корпус немедленно были посланы агитаторы — войска начали митинговать… Следует отметить, что во всей истории выступления генерала Корнилова мы видим почти мистическое повторение событий февраля 1917 года: отрезанный от своей армии государь, оставленный без руководства уехавшим в Царское Село генералом Н. И. Ивановым Георгиевский полк, нечеловеческая изворотливость вперемешку с испугом, проявленная «общественными деятелями»… В феврале пал законный монарх, а летом Временное правительство только отсрочило свою агонию.

Почему же генерал Л. Г. Корнилов, обладавший весьма значительной поддержкой русского офицерства и вполне боеспособными и преданными лично ему войсками, потерпел поражение от совсем уж никчемного Временного правительства, которое два месяца спустя вообще не смогло собрать сил для собственной защиты? Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо понять следующее: поражение корниловского движения стало своего рода прообразом поражения всего Белого дела в Гражданской войне, развернувшейся спустя несколько месяцев на всей территории бывшей Российской империи. По своей сути белые, воевавшие в Гражданскую войну, были своего рода калькой, видоизмененной копией корниловского движения. В советской историографии Гражданской войны утверждалось, что белогвардейцы выступали под монархическими знаменами, что они якобы воевали за реставрацию старой императорской России, желали вновь «посадить на шею трудящимся царя и помещиков». Именно такой предлог использовали большевики для оправдания расстрела царской фамилии в Екатеринбурге 17 июля 1918 года — «чтобы белые генералы не смогли использовать царя в качестве объединителя всех контрреволюционных сил». На самом деле, если бы Николай II вдруг оказался на свободе, то белые генералы просто не могли бы себе представить, что же им делать дальше. У генералов, видевших себя «спасителями России», должны были возникнуть серьезные проблемы. Гораздо удобнее и безопаснее было почитать память убиенного монарха, нежели иметь над собой вождя, который среди крестьянских масс по-прежнему воспринимался как законный правитель России — «Помазанник Божий». И является вполне закономерным, что все попытки освобождения царской семьи закончились ничем, — их или предпринимали одиночки, на свой страх и риск, или же подобные попытки оказались чрезвычайно вялыми, не энергичными. (А мы еще раз вспомним слова барона, сказанные им чекистам во время допроса: «Все можно сделать, была бы энергия!»)

Среди множества лиц, составлявших высший эшелон, своего рода элиту Белого движения, всего лишь несколько человек были убежденными и последовательными монархистами. Помимо нашего героя, барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга, своих монархических убеждений не Скрывал генерал Михаил Константинович Дитерихс (о нем у нас пойдет еще речь), действовавший, как и Унгерн, на востоке страны, на периферии Гражданской войны. Монархистами были также умерший от гангрены 1 января 1919 года генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский — командир 3-й пехотной дивизии (позже получившей наименование «Дроздовской») и генерал Александр Павлович Кутепов, достигший своего «служебного потолка» уже на самом исходе войны, когда он возглавил 1-ю армию, действовавшую в составе русской армии генерала П. Н. Врангеля (до нее Кутепов последовательно командовал полком, бригадой, дивизией). Монархистом был и П. М. Бермондт (князь Авалов), главнокомандующий русско-немецкой Западной Добровольческой армией, действовавшей в Прибалтике. В самих же белых армиях проявления монархических настроений не только не поощрялись, но даже преследовались. Например, гимн «Боже, Царя храни!» был запрещен в армии адмирала Колчака. Это и не удивительно: именно основатели Белого движения генералы М. В. Алексеев и Л. Г. Корнилов являлись одними из непосредственных виновников падения монархии в России. И поэтому далеко не случайным представляется отчетливо выраженный республиканский характер Белого движения. В лучшем случае его вожди выдвигали лозунг «За Учредительное собрание!», каковое, по их мнению, и должно было после победы определить формы государственного устройства России. Белое движение «было направлено прежде всего против узурпаторов-большевиков, а вовсе не за старые порядки», — справедливо указывает Евгений Пчелов. Это мнение нашего современника находит полное подтверждение в документах, беседах, дневниковых записях, оставленных нам генералами белых армий. Вот генерал-лейтенант барон А. П. Будберг, занимавший должность военного министра в правительстве адмирала Колчака, человек субъективно честный, настроенный резко антиболыиевицки (в эмиграции он возглавлял отдел Русского общевоинского союза (РОВС) в США), за считаные дни до октябрьского переворота заносит в свой дневник горькие размышления по поводу того, что ему не доверяет… Временное правительство: «… Сейчас для данного порядка вещей нет никого более ему лояльного, чем огромное количество строевого командного состава… Бояться нас глупо, подозревать в желании взорвать существующий порядок нелепо; ведь это так ярко доказано нами и в марте, и в августе…»