Читать онлайн «Воспоминания (1915–1917). Том 3». Страница 190

2) Счета магазинов на все по сей день мною купленные книги.

3) Благодарности от частей войск за даримые мною книги и

4) Два приказа по армиям 5-й и 12-й с лестными для меня строками командующих этими армиями по поводу снабжения мною этих армий духовной пищею здорового содержания (я почти исключительно раздаю произведения корифеев литературы родной и иностранной, кроме немецкой).

В. ПуришкевичP. S. Прошу органы печати, для коих дорого понятие о чести, перепечатать настоящее мое письмо и верю, что сделают это все без исключения направления и оттенков.

Я ответил, что действительно Пуришкевичу выдано было 10000 рублей, но эти деньги были возвращены в секретный фонд через две недели после из выдачи обратно, и что в отчетах по секретной сумме возврат должен значиться.

Произошло это следующим образом, объяснил я. Пуришкевич обратился ко мне с просьбой, не могу ли я ему достать или выхлопотать пять или десять тысяч рублей для снабжения офицеров и солдат в окопах книгами. Я ответил ему, что из сумм Департамента полиции я выдать денег на такой предмет не могу, т. к. назначение секретного фонда не соответствует характеру такого расхода, а если он имеет в виду снабжать войска на фронте здоровой беспартийной духовной пищей, а не изданиями союза Михаила Архангела, что явилось бы пропагандой, то я готов оказать ему содействие в этом деле.

Я подумал, что, может быть, мне удастся во время одного из высочайших путешествий по России, когда государю очень часто подносили довольно крупные суммы на нужды войны, попросить уделить из этих сумм 10000 руб. на столь хорошее дело, как снабжение окопов здоровой духовной пищей. Такой случай мне и представился. Сопровождая государя при его поездке в 1915 году в г. Одессу и Севастополь, я через Воейкова – дворцового коменданта – просил доложить государю мою просьбу о выдаче Пуришкевичу 10000 руб. из сумм, пожертвованных в Одессе на нужды войны. Воейков доложил государю, который приказал мне эти деньги для передачи Пуришкевичу выдать, но почему-то при этом государь выразил желание, чтобы Пуришкевич не знал, откуда эти деньги. Получив деньги, я поэтому, чтобы скрыть от Пуришкевича источник, послал депешу директору Департамента полиции выдать из секретного фонда Пуришкевичу 10000 руб., которые мною будут пополнены. По возвращении моей из поездки я передал 10000 руб. для внесения на приход в секретную сумму, опять-таки не говоря, откуда они.

Это мое показание вполне удовлетворило комиссию, тем более в отделе прихода была найдена и сумма внесенная мною.

Затем был сделан мне допрос по делу Шорниковой[726], причем Комиссия нашла, что я был не особенно щедр, ограничившись 500 рублями единовременной ей выдаче. При этом один из членов Комиссии заметил, что они не могли не обратить внимания, что за время моего заведывания департаментом Полиции расходы из секретного фонда производились с видимой осмотрительностью, и они не могут указать мне ни одного неправильного расхода, только один расход Пуришкевича их смутил. Затем, кажется, сенатор Иванов меня спросил: «А знаете ли Вы, какая сумма денег оставалась в кассе Департамента 15 августа 1915 г. в день вашего ухода?» Я ответил, что насколько припоминаю – при вступлении в должность принял около 400.000 рублей, уходя же оставил более полутора миллиона. «А знаете ли, сколько осталось в кассе по уходе Хвостова и Белецкого?» – спросили меня и прибавили: «Ничего кроме долгов». И показали при этом печатную брошюру Тихменева «Джунковский в отставке» – сплошной пасквиль на меня, спросив: «Вы знаете эту брошюру?» Я ответил, что имел ее только в рукописи. «А по чьему поручению она составлена и на чьи деньги?» – «Не знаю», – ответил я. «По поручению Белецкого и Хвостова через Комиссарова, на деньги из секретного фонда Департамента полиции».

Таким образом, я узнал еще одну подлость этих темных личностей. Руднев спрашивал меня исключительно о Распутине и то в общих чертах. Меня приглашали в комиссию три раза, как для показаний, так и для поверки стенограмм, там же мне сказали, что Керенский выражал желание меня повидать. Вследствие этого, а также и не без чувства любопытства увидать того, которым в то время многие так восхищались, я отправился к Керенскому в здание Адмиралтейства, где он занимал квартиру морского министра.

Старый швейцар, тот же что был и при Григоровиче, меня сейчас же узнал и очень обрадовался, о Керенском он говорил, как мне показалось снисходительным тоном. Я прошел наверх в приемную, где уже сидело несколько лиц. Дежурный адъютант, морской офицер записал мою фамилию на имевшемся в руках у него бланке. Ровно в 11 часов он отправился к Керенскому со списком явившихся. Первым был принят я. Войдя в тот самый кабинет, в котором меня в 1915 году перед моим отъездом на войну принимал Григорович, я увидал перед собой знакомую фигуру депутата Государственной Думы. Только он выглядел и аккуратнее в хорошо сшитом френче и красивых элегантных сапогах с крагами; правую руку больную, он держал засунутой между пуговицами френча, левую подал и пригласил сесть. Задав мне несколько вопросов по поводу моих показаний в следственной комиссии, он спросил меня, как у меня на фронте, и затем стал рассказывать, как он готовит стремительное наступление на южном фронте и уверен, что успех будет, что он сам поедет подбодрить и воодушевить войска. Но все это, как мне показалось, он говорил неуверенно и производил впечатление человека переутомленного донельзя и подавленного, никакой искры я в нем не заметил, передо мной было просто ничтожество, у которого пороха больше не осталось, и все что он говорил о войсках, все это свидетельствовало только, как он мало во всем этом смыслит и плохо разбирается.

Ушел я от него с очень неприятным чувством, что Россия потеряна, к этому присоединилось еще и другое – чувство недовольства собой – мне казалось, что я сделал что-то плохое, кому-то изменил, отправившись к нему.

А из дивизии, тем временем, я стал получать от Буйвида очень неутешительные вести, а от командира корпуса получил депешу с просьбой поскорее вернуться. Между полученными вестями особенно встревожило меня донесение Буйвида об аресте командира 58-го полка полковника Элерца своими же солдатами и о других брожениях под влиянием агитации с тыла и прибывшей из Петрограда распропагандированной пулеметной командой Кольта, которая сразу заявила, что прибыла не для войны, а для защиты свободы, т. к. последняя на фронте недостаточно ясно понимается.